и пересуживать их намерения; но с человеком дурно воспитанным я в
одной комнате не могу быть, он меня оскорбляет, фруасирует 76; а там он
может быть добрейший в мире человек, за то ему будет место в раю, но мне его
не надобно. В жизни всего важнее esprit de conduite 77, важнее
превыспреннего ума и всякого ученья. Везде уметь найтиться, нигде не
соваться вперед, со всеми чрезвычайная вежливость и ни с кем фамильярности".
Отец мой не любил никакого abandon 78, никакой откровенности, он все
это называл фамильярностью, так, как всякое чувство - сентиментальностью. Он
постоянно представлял из себя человека, стоящего выше всех этих мелочей; для
чего, с какой целью? в чем состоял высший интерес, которому жертвовалось
сердце? - я не знаю. И для кого этот гордый старик, так искренно презиравший
людей, так хорошо знавший их, представлял свою роль бесстрастного судьи? -
для женщины, которой волю он сломил, несмотря на то что она иногда ему
противуречила, для больного, постоянно лежавшего под ножом оператора, для
мальчика, из резвости которого он развил непокорность, для дюжины лакеев,
которых он не считал людьми!
И сколько сил, терпения было употреблено на это, сколько настойчивости,
и как удивительно верно была доиграна роль, несмотря ни на лета, ни на
болезни. Действительно, душа человеческая - потемки. (101)
Впоследствии я видел, когда меня арестовали, и потом, когда отправляли
в ссылку, что сердце старика было больше открыто любви и даже нежности,
нежели я думал. Я никогда не поблагодарил его за это, не зная, как бы он
принял мою благодарность.
Разумеется, он не был счастлив, всегда настороже, всем недовольный, он
видел с стесненным сердцем неприязненные чувства, вызванные им у всех
домашних; он видел, как улыбка пропадала с лица, как останавливалась речь,
когда он входил; он говорил об этом с насмешкой, с досадой, но не делал ни
одной уступки и шел с величайшей настойчивостью своей дорогой. Насмешка,
ирония холодная, язвительная и полная презрения - было орудие, которым он
владел артистически, он его равно употреблял против нас и против слуг. В
первую юность многое можно скорее вынести, нежели шпынянье, и я в самом деле
до тюрьмы удалялся от моего отца и вел против него маленькую войну,
соединяясь с слугами и служанками.
Ко всему остальному он уверил себя, что он опасно болен, и беспрестанно
лечился; сверх домового лекаря, к нему ездили(два или три доктора, и он
делал по крайней мере три консилиума в год. Гости, видя постоянно
неприязненный вид его и слушая одни жалобы на здоровье, которое далеко не
было так дурно, редели. Он сердился за это, но ни одного человека не
упрекнул, не пригласил. Страшная скука царила в доме, особенно в бесконечные
зимние вечера - две лампы освещали целую анфиладу комнат; сгорбившись и
заложив руки на спину, в суконных или поярковых сапогах (вроде валенок), в
бархатной шапочке и "в тулупе из белых мерлушек ходил старик взад и- вперед,
не говоря ни слова, в сопровождении двух-трех коричневых собак.
Вместе с меланхолией росла у него бережливость, обращенная на ничтожные
предметы. Своим именьем он управлял дурно для себя и дурно для крестьян.
Старосты и его missi dominici 79 грабили барина и мужиков; зато все
находившееся на глазах было подвержено двойному контролю; тут береглись
свечи и тощий vin de Gra
одной комнате не могу быть, он меня оскорбляет, фруасирует 76; а там он
может быть добрейший в мире человек, за то ему будет место в раю, но мне его
не надобно. В жизни всего важнее esprit de conduite 77, важнее
превыспреннего ума и всякого ученья. Везде уметь найтиться, нигде не
соваться вперед, со всеми чрезвычайная вежливость и ни с кем фамильярности".
Отец мой не любил никакого abandon 78, никакой откровенности, он все
это называл фамильярностью, так, как всякое чувство - сентиментальностью. Он
постоянно представлял из себя человека, стоящего выше всех этих мелочей; для
чего, с какой целью? в чем состоял высший интерес, которому жертвовалось
сердце? - я не знаю. И для кого этот гордый старик, так искренно презиравший
людей, так хорошо знавший их, представлял свою роль бесстрастного судьи? -
для женщины, которой волю он сломил, несмотря на то что она иногда ему
противуречила, для больного, постоянно лежавшего под ножом оператора, для
мальчика, из резвости которого он развил непокорность, для дюжины лакеев,
которых он не считал людьми!
И сколько сил, терпения было употреблено на это, сколько настойчивости,
и как удивительно верно была доиграна роль, несмотря ни на лета, ни на
болезни. Действительно, душа человеческая - потемки. (101)
Впоследствии я видел, когда меня арестовали, и потом, когда отправляли
в ссылку, что сердце старика было больше открыто любви и даже нежности,
нежели я думал. Я никогда не поблагодарил его за это, не зная, как бы он
принял мою благодарность.
Разумеется, он не был счастлив, всегда настороже, всем недовольный, он
видел с стесненным сердцем неприязненные чувства, вызванные им у всех
домашних; он видел, как улыбка пропадала с лица, как останавливалась речь,
когда он входил; он говорил об этом с насмешкой, с досадой, но не делал ни
одной уступки и шел с величайшей настойчивостью своей дорогой. Насмешка,
ирония холодная, язвительная и полная презрения - было орудие, которым он
владел артистически, он его равно употреблял против нас и против слуг. В
первую юность многое можно скорее вынести, нежели шпынянье, и я в самом деле
до тюрьмы удалялся от моего отца и вел против него маленькую войну,
соединяясь с слугами и служанками.
Ко всему остальному он уверил себя, что он опасно болен, и беспрестанно
лечился; сверх домового лекаря, к нему ездили(два или три доктора, и он
делал по крайней мере три консилиума в год. Гости, видя постоянно
неприязненный вид его и слушая одни жалобы на здоровье, которое далеко не
было так дурно, редели. Он сердился за это, но ни одного человека не
упрекнул, не пригласил. Страшная скука царила в доме, особенно в бесконечные
зимние вечера - две лампы освещали целую анфиладу комнат; сгорбившись и
заложив руки на спину, в суконных или поярковых сапогах (вроде валенок), в
бархатной шапочке и "в тулупе из белых мерлушек ходил старик взад и- вперед,
не говоря ни слова, в сопровождении двух-трех коричневых собак.
Вместе с меланхолией росла у него бережливость, обращенная на ничтожные
предметы. Своим именьем он управлял дурно для себя и дурно для крестьян.
Старосты и его missi dominici 79 грабили барина и мужиков; зато все
находившееся на глазах было подвержено двойному контролю; тут береглись
свечи и тощий vin de Gra