ающихся в смешные пародии и в пошлый маскарад.
Поэт, нашедший слово и голос для этой боли, был слишком горд, чтоб
притворяться, чтоб страдать для рукоплесканий; напротив, он часто горькую
мысль свою высказывал с таким юмором, что добрые люди помирали со смеха.
Разочарование Байрона больше, нежели каприз, больше, нежели личное
настроение. Байрон сломился оттого, что его жизнь обманула. А жизнь обманула
не потому, что требования его были ложны, а потому, что Англия и Байрон были
двух розных возрастов, двух розных воспитаний и встретились именно в ту
эпоху, в которую туман рассеялся.
Разрыв этот существовал и прежде, но в наш век он пришел к сознанию, в
наш век больше и больше обличается невозможность посредства каких-нибудь
верований. За римским разрывом шло христианство, за христианством - вера в
цивилизацию, в человечество. Либерализм составляет последнюю религию, но его
церковь не другого мира, а этого, его теодицея - политическое учение; он
стоит на земле и не имеет мистических примирений, ему надобно мириться в
самом деле. Торжествующий и потом побитый либерализм раскрыл разрыв во всей
наготе; болезненное сознание этого выражается иронией современного человека,
его скептицизмом, которым он метет осколки разбитых кумиров.
Иронией высказывается досада, что истина логическая - не одно и то же с
истиной исторической, что, (348) сверх диалектического развития, она имеет
свое страстное и случайное развитие, что, сверх своего разума, она имеет
свой роман.
Разочарованья144, в нашем смысле слова, до революции не знали; XVIII
столетие было одно из самых религиозных времен истории. Я уже не говорю о
великомученике С.-Жюсте или об апостоле Жан-Жаке; но разве папа Вольтер,
благословлявший Франклинова внука во имя бога и свободы, не был пиетист
своей человеческой религией?
Скептицизм провозглашен вместе с республикой 22 сентября 1792 года.
Якобинцы и вообще революционеры принадлежали к меньшинству,
отделившемуся от народной жизни развитием: они составляли нечто вроде
светского духовенства, готового пасти стада людские. Они представляли высшую
мысль своего времени, его высшее, но не общее Сознание, не мысль всех.
У нового духовенства не было понудительных средств, ни фантастических,
ни насильственных; с той минуты, как власть выпала из их рук, у них было
одно орудие - убеждение, но для убеждения недостаточно правоты, в этом вся
ошибка, а необходимо еще одно- мозговое равенство!
Пока длилась отчаянная борьба, при звуках святой песни гугенотов и
святой "Марсельезы", пока костры горели и кровь лилась, этого неравенства не
замечали; но, наконец, тяжелое здание феодальной монархии рухнулось, долго
ломали стены, отбивали замки... еще удар- еще пролом сделан, храбрые вперед,
вороты отперты - и толпа хлынула, только не та, которую ждали. Кто это
такие? Из какого века? Это не спартанцы, не великий populus romanus. Davus
sum, non Aedipus!145 Неотразимая волна грязи залила все. В терроре 93, 94
года выразился внутренний ужас якобинцев: они увидели страшную ошибку,
хотели ее поправить гильотиной, но, сколько ни рубили голов, все-таки
склонили свою собственную перед силою восходя(349)щего общественного слоя.
Все ему покорилось, он пересилил революцию и реакцию, он затопил старые
формы и наполнил их собой, потому что он составлял единственное деятельное и
современно
Поэт, нашедший слово и голос для этой боли, был слишком горд, чтоб
притворяться, чтоб страдать для рукоплесканий; напротив, он часто горькую
мысль свою высказывал с таким юмором, что добрые люди помирали со смеха.
Разочарование Байрона больше, нежели каприз, больше, нежели личное
настроение. Байрон сломился оттого, что его жизнь обманула. А жизнь обманула
не потому, что требования его были ложны, а потому, что Англия и Байрон были
двух розных возрастов, двух розных воспитаний и встретились именно в ту
эпоху, в которую туман рассеялся.
Разрыв этот существовал и прежде, но в наш век он пришел к сознанию, в
наш век больше и больше обличается невозможность посредства каких-нибудь
верований. За римским разрывом шло христианство, за христианством - вера в
цивилизацию, в человечество. Либерализм составляет последнюю религию, но его
церковь не другого мира, а этого, его теодицея - политическое учение; он
стоит на земле и не имеет мистических примирений, ему надобно мириться в
самом деле. Торжествующий и потом побитый либерализм раскрыл разрыв во всей
наготе; болезненное сознание этого выражается иронией современного человека,
его скептицизмом, которым он метет осколки разбитых кумиров.
Иронией высказывается досада, что истина логическая - не одно и то же с
истиной исторической, что, (348) сверх диалектического развития, она имеет
свое страстное и случайное развитие, что, сверх своего разума, она имеет
свой роман.
Разочарованья144, в нашем смысле слова, до революции не знали; XVIII
столетие было одно из самых религиозных времен истории. Я уже не говорю о
великомученике С.-Жюсте или об апостоле Жан-Жаке; но разве папа Вольтер,
благословлявший Франклинова внука во имя бога и свободы, не был пиетист
своей человеческой религией?
Скептицизм провозглашен вместе с республикой 22 сентября 1792 года.
Якобинцы и вообще революционеры принадлежали к меньшинству,
отделившемуся от народной жизни развитием: они составляли нечто вроде
светского духовенства, готового пасти стада людские. Они представляли высшую
мысль своего времени, его высшее, но не общее Сознание, не мысль всех.
У нового духовенства не было понудительных средств, ни фантастических,
ни насильственных; с той минуты, как власть выпала из их рук, у них было
одно орудие - убеждение, но для убеждения недостаточно правоты, в этом вся
ошибка, а необходимо еще одно- мозговое равенство!
Пока длилась отчаянная борьба, при звуках святой песни гугенотов и
святой "Марсельезы", пока костры горели и кровь лилась, этого неравенства не
замечали; но, наконец, тяжелое здание феодальной монархии рухнулось, долго
ломали стены, отбивали замки... еще удар- еще пролом сделан, храбрые вперед,
вороты отперты - и толпа хлынула, только не та, которую ждали. Кто это
такие? Из какого века? Это не спартанцы, не великий populus romanus. Davus
sum, non Aedipus!145 Неотразимая волна грязи залила все. В терроре 93, 94
года выразился внутренний ужас якобинцев: они увидели страшную ошибку,
хотели ее поправить гильотиной, но, сколько ни рубили голов, все-таки
склонили свою собственную перед силою восходя(349)щего общественного слоя.
Все ему покорилось, он пересилил революцию и реакцию, он затопил старые
формы и наполнил их собой, потому что он составлял единственное деятельное и
современно