новский, - сказал я ему, - Корш прав: мы все слишком близко
подошли друг к другу, слишком стиснулись и заступили друг другу в
постромки... Gemach! друг мой, Gemach! 160 Нам надобно проветриться,
освежиться. Огарев осенью едет в деревню, я скоро уеду в чужие края, - мы
разойдемся без ненависти и злобы; что было истинного в нашей дружбе, то
поправится, очистится разлукой.
Грановский плакал. С Кетчером по этому делу никаких объяснений не было.
Огарев действительно осенью уехал, а вслед за ним - и мы.
Laurel House, Putney, 1857.
Лер в Буасьере
и на дороге в сентябре 1865.
...Реже и реже доходили до нас вести о московских друзьях. Запуганные
террором после 1848 они ждали верной оказии. Оказии эти были редки,
паспортов почти не выдавали. От Кетчера - годы целые ни слова; впрочем, он
никогда не любил писать.
Первую живую весть, после моего переселения в Лондон, привез в 1855
году доктор Никулин... Кетчер был в своей стихии, шумел на банкетах в честь
севастопольцев, обнимался с Погодиным и Кокоревым, обнимался с черноморскими
моряками, шумел, бранился, (230) поучал. Огарев, приехавший прямо со свежей
могилы Грановского, рассказывал мало; его рассказы были печальны...
Прошло еще года полтора. В это время была окончена мною эта глава и
кому первому из посторонних прочтена? - Да, - habent sua fata libelli! 161
Осенью 1857 года приехал в Лондон Чичерин. Мы его ждали с нетерпением;
некогда один из любимых учеников Грановского, друг Корша и Кетчера, он для
нас представлял близкого человека. Слышали мы о его жесткости, о
консерваторских веллеитетах 162, о безмерном самолюбии и доктринаризме, но
он еще был молод... Много угловатого обтачивается течением времени.
- Я долго думал, ехать мне к вам или нет. К вам теперь так много ездит
русских, что, право, надобно иметь больше храбрости не быть у вас, чем
быть... Я же, как вы знаете, вполне уважая вас, далеко не во всем согласен с
вами.
Вот с чего начал Чичерин.
Он подходил не просто, не юно, у него были камни за пазухой; свет его
глаз был холоден, в тембре голоса был вызов и страшная, отталкивающая
самоуверенность. С первых слов я почуял, что это не противник, а враг, но
подавил физиологический сторожевой окрик, - и мы разговорились.
Разговор тотчас перешел к воспоминаниям и к расспросам с моей стороны.
Он рассказывал о последних месяцах жизни Грановского, и, когда он ушел, я
был довольнее им, чем сначала.
На другой день после обеда речь зашла о Кетчере. Чичерин говорил об
нем, как о человеке, которого он любит, беззлобно смеясь над его выходками;
из подробностей, сообщенных им, я узнал, что обличительная любовь к друзьям
продолжается, что влияние Серафимы дошло до того, что многие из друзей
ополчились против нее, исключили из своего общества и пр. Увлеченный
рассказами и воспоминаниями, я предложил Чичерину прочесть ненапечатанную
тетрадь о Кетчере и прочел ее всю. Я много раз раскаивался в этом, не
потому, чтоб он во зло употребил читанное мною, а потому, (231) что мне было
больно и досадно, что я в сорок пять лет мог разоблачать наше прошедшее
перед черствым человеком, насмеявшимся потом с такой беспощадной дерзостью
над тем, что он называл моим "темпераментом".
Расстояния, делившие наши воззрения и наши темпераменты, обозначились
скоро. С первых дней начался спор, по которо
подошли друг к другу, слишком стиснулись и заступили друг другу в
постромки... Gemach! друг мой, Gemach! 160 Нам надобно проветриться,
освежиться. Огарев осенью едет в деревню, я скоро уеду в чужие края, - мы
разойдемся без ненависти и злобы; что было истинного в нашей дружбе, то
поправится, очистится разлукой.
Грановский плакал. С Кетчером по этому делу никаких объяснений не было.
Огарев действительно осенью уехал, а вслед за ним - и мы.
Laurel House, Putney, 1857.
Лер в Буасьере
и на дороге в сентябре 1865.
...Реже и реже доходили до нас вести о московских друзьях. Запуганные
террором после 1848 они ждали верной оказии. Оказии эти были редки,
паспортов почти не выдавали. От Кетчера - годы целые ни слова; впрочем, он
никогда не любил писать.
Первую живую весть, после моего переселения в Лондон, привез в 1855
году доктор Никулин... Кетчер был в своей стихии, шумел на банкетах в честь
севастопольцев, обнимался с Погодиным и Кокоревым, обнимался с черноморскими
моряками, шумел, бранился, (230) поучал. Огарев, приехавший прямо со свежей
могилы Грановского, рассказывал мало; его рассказы были печальны...
Прошло еще года полтора. В это время была окончена мною эта глава и
кому первому из посторонних прочтена? - Да, - habent sua fata libelli! 161
Осенью 1857 года приехал в Лондон Чичерин. Мы его ждали с нетерпением;
некогда один из любимых учеников Грановского, друг Корша и Кетчера, он для
нас представлял близкого человека. Слышали мы о его жесткости, о
консерваторских веллеитетах 162, о безмерном самолюбии и доктринаризме, но
он еще был молод... Много угловатого обтачивается течением времени.
- Я долго думал, ехать мне к вам или нет. К вам теперь так много ездит
русских, что, право, надобно иметь больше храбрости не быть у вас, чем
быть... Я же, как вы знаете, вполне уважая вас, далеко не во всем согласен с
вами.
Вот с чего начал Чичерин.
Он подходил не просто, не юно, у него были камни за пазухой; свет его
глаз был холоден, в тембре голоса был вызов и страшная, отталкивающая
самоуверенность. С первых слов я почуял, что это не противник, а враг, но
подавил физиологический сторожевой окрик, - и мы разговорились.
Разговор тотчас перешел к воспоминаниям и к расспросам с моей стороны.
Он рассказывал о последних месяцах жизни Грановского, и, когда он ушел, я
был довольнее им, чем сначала.
На другой день после обеда речь зашла о Кетчере. Чичерин говорил об
нем, как о человеке, которого он любит, беззлобно смеясь над его выходками;
из подробностей, сообщенных им, я узнал, что обличительная любовь к друзьям
продолжается, что влияние Серафимы дошло до того, что многие из друзей
ополчились против нее, исключили из своего общества и пр. Увлеченный
рассказами и воспоминаниями, я предложил Чичерину прочесть ненапечатанную
тетрадь о Кетчере и прочел ее всю. Я много раз раскаивался в этом, не
потому, чтоб он во зло употребил читанное мною, а потому, (231) что мне было
больно и досадно, что я в сорок пять лет мог разоблачать наше прошедшее
перед черствым человеком, насмеявшимся потом с такой беспощадной дерзостью
над тем, что он называл моим "темпераментом".
Расстояния, делившие наши воззрения и наши темпераменты, обозначились
скоро. С первых дней начался спор, по которо