7)
Но именно в ту эпоху, когда я жил с Витбергом, я более, чем
когда-нибудь, был расположен к мистицизму.
Разлука, ссылка, религиозная экзальтация писем, получаемых мною-,
любовь, сильнее и сильнее обнимавшая всю душу, и вместе гнетущее чувство
раскаяния, - все это помогало Витбергу.
И еще года два после я был под влиянием идей мистически-социальных,
взятых из евангелия и Жан-Жака, на манер французских мыслителей вроде Пьера
Леру.
Огарев еще прежде меня окунулся в мистические волны. В 1833 он начинал
писать текст для Гебелевой 41 оратории "Потерянный рай". "В идее потерянного
рая,- писал мне Огарев, - заключается вся история человечества!" Стало быть,
в то время и он отыскиваемый рай идеала принимал за утраченный.
Я в 1838 году написал в социально-религиозном духе исторические сцены,
которые тогда принимал за драмы. В одних я представлял борьбу древнего мира
с христианством, тут Павел, входя в Рим, воскрешал мертвого юношу к новой
жизни. В других- борьбу официальной церкви с квекерами и отъезд Уильяма Пена
в Америку, в Новый свет 42.
Мистицизм науки вскоре заменил во мне - евангельский, мистицизм; по
счастью, отделался я и от второго.
Но возвратимся в наш скромный Хлынов-городок, переименованный, не знаю
зачем, разве из финского патриотизма, Екатериной II в Вятку. (288)
В этом захолустье вятской ссылки, в этой грязной среде чиновников, в
этой печальной дали, разлученный со всем дорогим, без защиты отданный во
власть губернатора, я провел много чудных, святых минут, встретил много
горячих сердец и дружеских рук.
Где вы? что с вами, подснежные друзья мои? Двадцать лет мы не видались.
Чай, состарились и вы, как я, дочерей выдаете замуж, не пьете 'больше
бутылками шампанское и стаканчиком на ножке наливку. Кто из Квас разбогател,
кто разорился, кто в чинах, кто в параличе? А главное, жива ли у вас память
об наших смелых беседах, живы ли те струны, которые так сильно сотрясались
любовью и негодованием.
Я остался тот же, вы это знаете; чай, долетают до вас вести с берегов
Темзы. Иногда вспоминаю вас, всегда с любовью; у меня есть несколько писем
того времени, некоторые из них мне ужасно дороги, и я люблю их перечитывать.
"Я не стыжусь тебе признаться, - писал мне 26 января 1838 один юноша, -
что мне очень горько теперь. Помоги мне ради той жизни, к которой призвал
меня, помоги мне своим советом. Я хочу учиться, назначь мне книги, назначь
что хочешь, я употреблю все силы, дай мне ход, -: на тебе будет грех, если
ты оттолкнешь меня".
"Я тебя благословляю, - пишет мне другой, вслед за моим отъездом, - как
земледелец благословляет дождь, оживотворивший его неудобренную почву".
Не из суетного чувства выписал я эти строки, а потому, что они мне
очень дорога. За эти юношеские призывы и юношескую любовь, за эту
возбужденную в них тоску можно было примириться с девятимесячной тюрьмой и
трехлетней жизнию в Вятке.
А тут два раза в неделю приходила в Вятку московская почта; с каким
волнением дожидался я возле почтовой конторы, пока разберут письма, с каким
трепетом ломал печать и искал в письме из дома, нет ли маленькой записочки
на тонкой бумаге, писанной удивительно мелким и изящным шрифтом.
И я не читал ее в почтовой конторе, а тихо шел домой, отдаляя минуту
чтения, наслаждаясь одной мыслию, что письмо есть. (289)
Эти письма все сохранились. Я их оставил в
Но именно в ту эпоху, когда я жил с Витбергом, я более, чем
когда-нибудь, был расположен к мистицизму.
Разлука, ссылка, религиозная экзальтация писем, получаемых мною-,
любовь, сильнее и сильнее обнимавшая всю душу, и вместе гнетущее чувство
раскаяния, - все это помогало Витбергу.
И еще года два после я был под влиянием идей мистически-социальных,
взятых из евангелия и Жан-Жака, на манер французских мыслителей вроде Пьера
Леру.
Огарев еще прежде меня окунулся в мистические волны. В 1833 он начинал
писать текст для Гебелевой 41 оратории "Потерянный рай". "В идее потерянного
рая,- писал мне Огарев, - заключается вся история человечества!" Стало быть,
в то время и он отыскиваемый рай идеала принимал за утраченный.
Я в 1838 году написал в социально-религиозном духе исторические сцены,
которые тогда принимал за драмы. В одних я представлял борьбу древнего мира
с христианством, тут Павел, входя в Рим, воскрешал мертвого юношу к новой
жизни. В других- борьбу официальной церкви с квекерами и отъезд Уильяма Пена
в Америку, в Новый свет 42.
Мистицизм науки вскоре заменил во мне - евангельский, мистицизм; по
счастью, отделался я и от второго.
Но возвратимся в наш скромный Хлынов-городок, переименованный, не знаю
зачем, разве из финского патриотизма, Екатериной II в Вятку. (288)
В этом захолустье вятской ссылки, в этой грязной среде чиновников, в
этой печальной дали, разлученный со всем дорогим, без защиты отданный во
власть губернатора, я провел много чудных, святых минут, встретил много
горячих сердец и дружеских рук.
Где вы? что с вами, подснежные друзья мои? Двадцать лет мы не видались.
Чай, состарились и вы, как я, дочерей выдаете замуж, не пьете 'больше
бутылками шампанское и стаканчиком на ножке наливку. Кто из Квас разбогател,
кто разорился, кто в чинах, кто в параличе? А главное, жива ли у вас память
об наших смелых беседах, живы ли те струны, которые так сильно сотрясались
любовью и негодованием.
Я остался тот же, вы это знаете; чай, долетают до вас вести с берегов
Темзы. Иногда вспоминаю вас, всегда с любовью; у меня есть несколько писем
того времени, некоторые из них мне ужасно дороги, и я люблю их перечитывать.
"Я не стыжусь тебе признаться, - писал мне 26 января 1838 один юноша, -
что мне очень горько теперь. Помоги мне ради той жизни, к которой призвал
меня, помоги мне своим советом. Я хочу учиться, назначь мне книги, назначь
что хочешь, я употреблю все силы, дай мне ход, -: на тебе будет грех, если
ты оттолкнешь меня".
"Я тебя благословляю, - пишет мне другой, вслед за моим отъездом, - как
земледелец благословляет дождь, оживотворивший его неудобренную почву".
Не из суетного чувства выписал я эти строки, а потому, что они мне
очень дорога. За эти юношеские призывы и юношескую любовь, за эту
возбужденную в них тоску можно было примириться с девятимесячной тюрьмой и
трехлетней жизнию в Вятке.
А тут два раза в неделю приходила в Вятку московская почта; с каким
волнением дожидался я возле почтовой конторы, пока разберут письма, с каким
трепетом ломал печать и искал в письме из дома, нет ли маленькой записочки
на тонкой бумаге, писанной удивительно мелким и изящным шрифтом.
И я не читал ее в почтовой конторе, а тихо шел домой, отдаляя минуту
чтения, наслаждаясь одной мыслию, что письмо есть. (289)
Эти письма все сохранились. Я их оставил в