, здоровая, свежая, белая, роскошная, очень добрая,
угодливая, верная жена, страстно нежная мать и бесценная хозяйка. Лучшим
аттестатом семейным добродетелям Берты Ивановны был муж ее, Фридрих
Фридрихович Шульц. Всегда практически умный, здоровый и веселый, Фридрих
Шульц, в качестве мужа Берты Ивановны, раздобрел еще более; его веселый смех
со времени женитьбы стал слышаться еще чаще и громче, а на лице его явилось
еще более самоуверенности. В этой самоуверенности, которая лежала на лице
Шульца, не было, впрочем, ничего заносчивого и обидного. Только при взгляде
на свою жену или при разговоре о ней Фридрих Шульц примешивал к своей
безобидной самоуверенности некоторую надменность.
- Ну-ка, - говорило тогда его лицо гостям, угощавшимся у его
хлебосольной трапезы, - ну-ка, скажите-ка, мои голубчики, у кого из вас есть
такая жена? - А ни у кого у вас нет такой жены, да и ни у кого не может быть
такой жены, - добавляло оно, следя за плававшей лебедью Бертой Ивановной. -
А вот посмотрите, какой еще я куплю моей Бертиньке дом - так тоже у вас ни у
кого и дома такого никогда не будет.
Ссор и неладов у этого супружества никогда не бывало. Ибо если иногда
Берта Ивановна, отягощаясь далеко за полночь заходившими у мужа пирушками, и
говорила ему по-немецки: "Лучше бы они, Фриц, пораньше к тебе собирались",
то Фридрих Фридрихович обыкновенно отвечал на это своей жене по-русски: "Эй,
Берта Ивановна, смотрите, чтобы мы с вами, мой друг, как-нибудь не
поссорились!" - и тем все дело и кончалось.
Ида Ивановна, остававшаяся до сих пор девушкою, была иной человек, чем
ее сестра Берта Шульц, и совсем иной, чем сестра ее Маня. Ида была очень
недурна собой. Рост у нее был прекрасный и фигура очень стройная, так что,
глядя сзади на ее роскошные плечи, гибкую талию и грациозную шейку, на
которой была грациозно поставлена пропорциональная головка, обремененная
густейшими русыми волосами, можно было держать пари, что перед вами женщина,
не раз заставлявшая усиленно "биться не одно мужское сердце; но стоило Иде
Ивановне повернуться к вам своим милым и даже, пожалуй, красивым лицом, и вы
сейчас же спешили взять назад составившееся у вас на этот счет
предположение. У Иды Ивановны был высокий, строгий профиль, почти без
кровинки во всем лице; открытый, благородный лоб ее был просто прекрасен, но
его ледяное спокойствие действовало как-то очень странно; оно не говорило:
"оставь надежду навсегда", но говорило: "прошу на благородную дистанцию!"
Небольшой тонкий нос Иды Ивановны шел как нельзя более под стать ее
холодному лбу; широко расставленные глубокие серые глаза смотрели умно и
добро, но немножко иронически; а в бледных щеках и несколько узеньком
подбородке было много какой-то пассивной силы, силы терпения. В губах у
старшей девицы Норк было нечто общее с Манею, но это нечто и здесь было
совершено неуловимо. Оно и здесь тоже совсем не принадлежало самим устам Иды
Ивановны, а это: именно был опять такой же червячок, который шевелился,
пробегал по ее верхней губе и снова скрывался где-то, не то в крови, не то в
воздухе.
Самые уста Иды Ивановны были необыкновенно странны: это не были тонкие
бледные губы, постоянно ропщущие на свое малокровие; это не был пунцовый
ротик, протестующий против спокойного величия стального лица живых особ,
напрасно носящих холодну
угодливая, верная жена, страстно нежная мать и бесценная хозяйка. Лучшим
аттестатом семейным добродетелям Берты Ивановны был муж ее, Фридрих
Фридрихович Шульц. Всегда практически умный, здоровый и веселый, Фридрих
Шульц, в качестве мужа Берты Ивановны, раздобрел еще более; его веселый смех
со времени женитьбы стал слышаться еще чаще и громче, а на лице его явилось
еще более самоуверенности. В этой самоуверенности, которая лежала на лице
Шульца, не было, впрочем, ничего заносчивого и обидного. Только при взгляде
на свою жену или при разговоре о ней Фридрих Шульц примешивал к своей
безобидной самоуверенности некоторую надменность.
- Ну-ка, - говорило тогда его лицо гостям, угощавшимся у его
хлебосольной трапезы, - ну-ка, скажите-ка, мои голубчики, у кого из вас есть
такая жена? - А ни у кого у вас нет такой жены, да и ни у кого не может быть
такой жены, - добавляло оно, следя за плававшей лебедью Бертой Ивановной. -
А вот посмотрите, какой еще я куплю моей Бертиньке дом - так тоже у вас ни у
кого и дома такого никогда не будет.
Ссор и неладов у этого супружества никогда не бывало. Ибо если иногда
Берта Ивановна, отягощаясь далеко за полночь заходившими у мужа пирушками, и
говорила ему по-немецки: "Лучше бы они, Фриц, пораньше к тебе собирались",
то Фридрих Фридрихович обыкновенно отвечал на это своей жене по-русски: "Эй,
Берта Ивановна, смотрите, чтобы мы с вами, мой друг, как-нибудь не
поссорились!" - и тем все дело и кончалось.
Ида Ивановна, остававшаяся до сих пор девушкою, была иной человек, чем
ее сестра Берта Шульц, и совсем иной, чем сестра ее Маня. Ида была очень
недурна собой. Рост у нее был прекрасный и фигура очень стройная, так что,
глядя сзади на ее роскошные плечи, гибкую талию и грациозную шейку, на
которой была грациозно поставлена пропорциональная головка, обремененная
густейшими русыми волосами, можно было держать пари, что перед вами женщина,
не раз заставлявшая усиленно "биться не одно мужское сердце; но стоило Иде
Ивановне повернуться к вам своим милым и даже, пожалуй, красивым лицом, и вы
сейчас же спешили взять назад составившееся у вас на этот счет
предположение. У Иды Ивановны был высокий, строгий профиль, почти без
кровинки во всем лице; открытый, благородный лоб ее был просто прекрасен, но
его ледяное спокойствие действовало как-то очень странно; оно не говорило:
"оставь надежду навсегда", но говорило: "прошу на благородную дистанцию!"
Небольшой тонкий нос Иды Ивановны шел как нельзя более под стать ее
холодному лбу; широко расставленные глубокие серые глаза смотрели умно и
добро, но немножко иронически; а в бледных щеках и несколько узеньком
подбородке было много какой-то пассивной силы, силы терпения. В губах у
старшей девицы Норк было нечто общее с Манею, но это нечто и здесь было
совершено неуловимо. Оно и здесь тоже совсем не принадлежало самим устам Иды
Ивановны, а это: именно был опять такой же червячок, который шевелился,
пробегал по ее верхней губе и снова скрывался где-то, не то в крови, не то в
воздухе.
Самые уста Иды Ивановны были необыкновенно странны: это не были тонкие
бледные губы, постоянно ропщущие на свое малокровие; это не был пунцовый
ротик, протестующий против спокойного величия стального лица живых особ,
напрасно носящих холодну