, бывало, как услышит сей крик мой, то вся затрусится и
говорит:
- Що се вы, Оноприй Опанасович, совсiм так ужасно здурiлы, що аж с вами
в дом буть страшно!
И действительно, знаете, я ее так напутал, що она, бывало, сядет на
крайчик постели и боится уходить, а пристанет:
- Скажите мине, мiй голубе сизый, - що се вам такое подiялось - чего
это вы все жохаетесь да кричите? Я ей отвечаю:
- Иди себе, Христя, се не твоего разума дiло! А она така-то была
бабенка юрка, да кругленькая и очень ласковая, пойдет плечиками вертеть и ни
за что не отстанет!
- Се, - каже, - правда, миленький, що я проста жинка и ничего не
разумiю; а як вы мiни расскажите, то я тоди и уразумiю.
Извольте себе вообразить ночною порою и наедине с молодою женщиною
претерпевать от нее такие хитрости! Ну, разумеется, не сразу от нее
избавишься. А она и вновь приступает:
- Ну вот все се добре: нехай бог помогае, а теперь скажите: кого же вы
это, сердце мое, боитеся?
- Злодия боюсь.
А она и через свою пухленьку губку только дунет и отвечает:
- Ну где ж таки, щоб вы, да такой храбрищий пан, що никогда еще
никакого злодия не боялись, а теперь вдруг забоякались! Нет, это вы, сердце
мое, щось-то брешете.
И то ведь совершенная ее правда была, как она мне рассказывала, что я с
самыми жестокими ворами был пребесстрашный. Заметьте, что, бывало, призову
ариштанта, и сижу с ним сам на сам, и читаю ему по тетради молитвы и клятвы,
и пугаю его то провалом земли, то частью его со Иудою, а сам нарочито
раскладаю по столу бритвы, а потом опушаю их в, теплую воду, а потом капну
из пузыречка оливкою на оселок, да правлю бритвы на оселочке, а потом вожу
их по полотенечку, а потом зачинаю помалу и бриться. А той, виноватый, все
стоит да мается, и пить ему страшно хочется, и колена его под ногами
ломятся, и Христя говорит: "Я, было, только думаю, что он, дурак, сам не
возьмет у вас бритву, да горло вам, душечка, не перережет. Нет; вы все
бесстрашный были, а теперь вы мне, бедной сиротинке, не хотите только правды
сказать: кого это вы во сне хапаете, а сами всi труситесь. Я после сего буду
плакать!"
А я ей отвечаю: "Ну-ну-ну!" Да все ей и рассказал: какие объявились на
свете новые люди в шляпах земли греческой.
А она, бiсова жинка, вообразите себе, еще нимало сего не испугалась, а
только спросила:
- Що ж, они еще, муси быть, молодые чи старые?
- Якие ж там старые! - говорю, - нет! они еще совсем, муси быть, в
свежих силах, и даже совсем молодцы.
- От-то ще добре, що они молодцы. От як бы они тут були, я бы на них
подывилась!
- Да, - говорю, - ты бы подивилась! И видать, що дура! А ты то бы
подумала, что в яком они в страшном уборi!
- А вот то ж! Чего я их буду так страховатися? Як они молодые, то в
яком хочешь убранье - все буде добре, як "разберуться".
- Они в шляпах земли греческой.
- А се яка ж така шляпа земли греческой?
- А вот то и есть, что я еще и сам не знаю, какая она такая, мохнатая.
- Ну так що ж, що она мохнатая! Може, это еще и не страшно!
- Нет, это очень даже страшно, и как он на тебя наскочит, так ты
испугаешься и упадешь.
- Ну-у, это еще ничего вам не звiсно!
- Нет, мне известно, что они для того созданы, чтоб колебать основы и
шатать троны, а уж от тебя-то что и останется!
- Се, - говори
говорит:
- Що се вы, Оноприй Опанасович, совсiм так ужасно здурiлы, що аж с вами
в дом буть страшно!
И действительно, знаете, я ее так напутал, що она, бывало, сядет на
крайчик постели и боится уходить, а пристанет:
- Скажите мине, мiй голубе сизый, - що се вам такое подiялось - чего
это вы все жохаетесь да кричите? Я ей отвечаю:
- Иди себе, Христя, се не твоего разума дiло! А она така-то была
бабенка юрка, да кругленькая и очень ласковая, пойдет плечиками вертеть и ни
за что не отстанет!
- Се, - каже, - правда, миленький, що я проста жинка и ничего не
разумiю; а як вы мiни расскажите, то я тоди и уразумiю.
Извольте себе вообразить ночною порою и наедине с молодою женщиною
претерпевать от нее такие хитрости! Ну, разумеется, не сразу от нее
избавишься. А она и вновь приступает:
- Ну вот все се добре: нехай бог помогае, а теперь скажите: кого же вы
это, сердце мое, боитеся?
- Злодия боюсь.
А она и через свою пухленьку губку только дунет и отвечает:
- Ну где ж таки, щоб вы, да такой храбрищий пан, що никогда еще
никакого злодия не боялись, а теперь вдруг забоякались! Нет, это вы, сердце
мое, щось-то брешете.
И то ведь совершенная ее правда была, как она мне рассказывала, что я с
самыми жестокими ворами был пребесстрашный. Заметьте, что, бывало, призову
ариштанта, и сижу с ним сам на сам, и читаю ему по тетради молитвы и клятвы,
и пугаю его то провалом земли, то частью его со Иудою, а сам нарочито
раскладаю по столу бритвы, а потом опушаю их в, теплую воду, а потом капну
из пузыречка оливкою на оселок, да правлю бритвы на оселочке, а потом вожу
их по полотенечку, а потом зачинаю помалу и бриться. А той, виноватый, все
стоит да мается, и пить ему страшно хочется, и колена его под ногами
ломятся, и Христя говорит: "Я, было, только думаю, что он, дурак, сам не
возьмет у вас бритву, да горло вам, душечка, не перережет. Нет; вы все
бесстрашный были, а теперь вы мне, бедной сиротинке, не хотите только правды
сказать: кого это вы во сне хапаете, а сами всi труситесь. Я после сего буду
плакать!"
А я ей отвечаю: "Ну-ну-ну!" Да все ей и рассказал: какие объявились на
свете новые люди в шляпах земли греческой.
А она, бiсова жинка, вообразите себе, еще нимало сего не испугалась, а
только спросила:
- Що ж, они еще, муси быть, молодые чи старые?
- Якие ж там старые! - говорю, - нет! они еще совсем, муси быть, в
свежих силах, и даже совсем молодцы.
- От-то ще добре, що они молодцы. От як бы они тут були, я бы на них
подывилась!
- Да, - говорю, - ты бы подивилась! И видать, що дура! А ты то бы
подумала, что в яком они в страшном уборi!
- А вот то ж! Чего я их буду так страховатися? Як они молодые, то в
яком хочешь убранье - все буде добре, як "разберуться".
- Они в шляпах земли греческой.
- А се яка ж така шляпа земли греческой?
- А вот то и есть, что я еще и сам не знаю, какая она такая, мохнатая.
- Ну так що ж, що она мохнатая! Може, это еще и не страшно!
- Нет, это очень даже страшно, и как он на тебя наскочит, так ты
испугаешься и упадешь.
- Ну-у, это еще ничего вам не звiсно!
- Нет, мне известно, что они для того созданы, чтоб колебать основы и
шатать троны, а уж от тебя-то что и останется!
- Се, - говори