т, - все в божой власти: може, бог так мени даст, що яка
я есть сама, такесенька и зостанусь, и они ничего злого мени не сделают.
Я рассердился:
- Ишь ты какая дрянь! - говорю. - Ну, если ты так хочешь, то и пусть он
тебя забодает своею шляпою! А она отвечает с досадой:
- Да що вы меня все тою шляпой пужаете! Хиба ж у него та шляпа до лоба
гвоздем прибита? О, то ж боже ласковый! Я думаю, они ее, когда надо, и
снимать могут, а не бодаются.
Но мне это показалось так нагло, что к вскричал:
- Да ведь они убийственники!
А она отвечает, что, по ее мнению, они могут только убивать мужчин, а
"жинок" соблюдать будут. Тут я ее похнул рукою и сказал:
- Иди из моей комнаты вон! А она ответила:
- И то уйду, и еще с превеликой охотою, а того в шляпе греческой не
боюсь, да, не боюсь и не боюсь.
XVII
Прогнал я дерзновенную Христю, но возмутился духом от ее наглости и
враз тогда же почуял, что это за тяжкое бремя забот я возложил на себя из-за
какой-то, можно сказать, мечты. "И может быть, еще мечты мои безумны" и
"напрасны слезы и тоска", а между тем я уж испытал томление, и впереди еще
один бог весть, что меня ожидает! Лестно, конечно, один бог знает, як лестно
поймать и привезти в город потрясователя, но ведь где же его тут взять! Боже
мой милый!.. И к тому еще, что это за бисованная жинка оказывается Христя!
Извольте себе думать - она их нимало не боится, а даже будто любопытна
испробовать: "чи то у них прибита шляпа земли греческой до лоба, чи она не
прибита и скидается?" Вот так чертова баба! Що, если и другие так будут?!
Ну да уж только бы попался мне сей горестный потрясователь, а я ему уже
не дам спуску. Лишь бы только он мне попался! Уж я с ним управлюсь, но где
же это они? Может быть, надо их подмануть? Конопельки им подсыпать - а? Но
как же это учинить полагается? В какой способ?
И стал я об этом думать и до того себя изнурил, что у меня вид в лице
моем переменился, як у пограничной стражи, и стали у меня, як у тых, очи як
свещи потухлы, а зубы обнаженны... Тпфу, какое препоганьство! А до того еще
Христя що ночь не спит, як собака, и все возится... А стану спрашивать -
говорит, що ей все представляется, будто везде коты мяукают да скребощут.
- Что за пустяки, - говорю. - Какое тебе до котов дело! Бiльше сего щоб
не було! Спи!
Пообещается спать, но знову не спит и в окно смотрит.
Говорит: "Вы сами всему вiноватые: зачем мне бог зна чого насказали о
тех, що скризь везде прясут в шляпах земли греческой, а их и нема. Мне
теперь так и кажется, что се они где-то скробощут".
Я ей сказал, что я то говорил не в правду, что никого нет и в шляпах
никто не ездит.
- Це, - говорю, - було десь давно, совам у не нашем царствi, а може,
ничого того совсем чисто и не было, а только так писарю показалось.
А уж oна замечайте, отказу не верит:
- Нет, - говорит, - они где-нибудь скробощут: это мое сердце чувствует
- Дура! Может, бачите, у нее "сердце чувствует". - И такая она мне вся
сделалась какая-то неприятная - вся даже жирная, и потом от нее отдает
остро, як от молодой козы.
Именно эти женщины ничего более, как не введи меня господи с ними во
искушение, но избавь меня от лукавого.
Споткавши однажды отца Назария, я спросил его, что не слыхал ли он
чего-нибудь в городе о потрясающих основы, коим я не верю.
А Назария отвеч
я есть сама, такесенька и зостанусь, и они ничего злого мени не сделают.
Я рассердился:
- Ишь ты какая дрянь! - говорю. - Ну, если ты так хочешь, то и пусть он
тебя забодает своею шляпою! А она отвечает с досадой:
- Да що вы меня все тою шляпой пужаете! Хиба ж у него та шляпа до лоба
гвоздем прибита? О, то ж боже ласковый! Я думаю, они ее, когда надо, и
снимать могут, а не бодаются.
Но мне это показалось так нагло, что к вскричал:
- Да ведь они убийственники!
А она отвечает, что, по ее мнению, они могут только убивать мужчин, а
"жинок" соблюдать будут. Тут я ее похнул рукою и сказал:
- Иди из моей комнаты вон! А она ответила:
- И то уйду, и еще с превеликой охотою, а того в шляпе греческой не
боюсь, да, не боюсь и не боюсь.
XVII
Прогнал я дерзновенную Христю, но возмутился духом от ее наглости и
враз тогда же почуял, что это за тяжкое бремя забот я возложил на себя из-за
какой-то, можно сказать, мечты. "И может быть, еще мечты мои безумны" и
"напрасны слезы и тоска", а между тем я уж испытал томление, и впереди еще
один бог весть, что меня ожидает! Лестно, конечно, один бог знает, як лестно
поймать и привезти в город потрясователя, но ведь где же его тут взять! Боже
мой милый!.. И к тому еще, что это за бисованная жинка оказывается Христя!
Извольте себе думать - она их нимало не боится, а даже будто любопытна
испробовать: "чи то у них прибита шляпа земли греческой до лоба, чи она не
прибита и скидается?" Вот так чертова баба! Що, если и другие так будут?!
Ну да уж только бы попался мне сей горестный потрясователь, а я ему уже
не дам спуску. Лишь бы только он мне попался! Уж я с ним управлюсь, но где
же это они? Может быть, надо их подмануть? Конопельки им подсыпать - а? Но
как же это учинить полагается? В какой способ?
И стал я об этом думать и до того себя изнурил, что у меня вид в лице
моем переменился, як у пограничной стражи, и стали у меня, як у тых, очи як
свещи потухлы, а зубы обнаженны... Тпфу, какое препоганьство! А до того еще
Христя що ночь не спит, як собака, и все возится... А стану спрашивать -
говорит, що ей все представляется, будто везде коты мяукают да скребощут.
- Что за пустяки, - говорю. - Какое тебе до котов дело! Бiльше сего щоб
не було! Спи!
Пообещается спать, но знову не спит и в окно смотрит.
Говорит: "Вы сами всему вiноватые: зачем мне бог зна чого насказали о
тех, що скризь везде прясут в шляпах земли греческой, а их и нема. Мне
теперь так и кажется, что се они где-то скробощут".
Я ей сказал, что я то говорил не в правду, что никого нет и в шляпах
никто не ездит.
- Це, - говорю, - було десь давно, совам у не нашем царствi, а може,
ничого того совсем чисто и не было, а только так писарю показалось.
А уж oна замечайте, отказу не верит:
- Нет, - говорит, - они где-нибудь скробощут: это мое сердце чувствует
- Дура! Может, бачите, у нее "сердце чувствует". - И такая она мне вся
сделалась какая-то неприятная - вся даже жирная, и потом от нее отдает
остро, як от молодой козы.
Именно эти женщины ничего более, как не введи меня господи с ними во
искушение, но избавь меня от лукавого.
Споткавши однажды отца Назария, я спросил его, что не слыхал ли он
чего-нибудь в городе о потрясающих основы, коим я не верю.
А Назария отвеч