дут разум и гроши, и положил предотвратить всякий возможный вред
удалением соблазнов. А как соблазны во всех делах подневольным людям всегда
подают люди вольные, то надо было позаботиться, чтобы невольные с вольными
близко не якшались. И вот для этого благой памяти старый полковник наскочил
с хлопьятами и разорил жидовский дом, а потом и самого жида выгнал из
Перегуд и разметал его "бебехи", чтобы не было тут того подлого и духу
жидовского, "бо выбачайте, все жиды одинаково суть враги рода
христианского".
А когда после этого все благополучно уставилось и протекло немалое
время, в течение которого казаки перестали покушаться добывать себе назад
лыцарство, милосердый бог судил Опанасу Опанаоовичу "дождать лет своей
жизни", то он увидал сынов и дщерей, и сыны сынов своих и дщерей, и обо всех
о них позаботился, как истинный христианин, который знает, что заповедано в
божием писании, у святого апостола Павла, к коринфянам во втором послании, в
двенадцатой главе, в четырнадцатом стихе, где сказано, что "не должны бо
суть чада родителем снискать имения, но родители чадам". И Опанас Опанасович
соблюл это наставление, и когда его стараниями, а божиим смотрением стало
много Перегудов и Перегуденков, то было уже для них у старого полковника
припасено и много добра.
Когда же все земное было устроено и Перегуд увидел, что житницы его
полны, а век его иждивается и "лiта уже прошли як слiд по закону", то став
взирать и ко вышняя, и когда занедужал один раз животом, и до того вредно,
что мало чуть внутренности из него не выпали, то он тогда вспомянул о "часе
воли божией" и начав воображать в своей фантазии: "Що тоди будет як его
казацкая душа мало-помалу да наконец совсем выскочит из тела?, Ой, не
миновать ей того, чтобы устретить тех самых повсеместно летающих страшных и
престрашных воздушных духов, или, попросту сказать, бесов или чертяк,
которые намалеваны в Лавре на стенке у Пещерной брамы на выходе!.. Гей, то с
ними тогда буде добра работа, и дешево не разделаешься. А деньги-то все на
земле останутся..." Смел он был очень, но, знаете, однако такая беспокойная
встреча если кому навяжется в голову, да еще при болезни, то это мое
почтенье! Пробовал Перегуд хорошо испить "на потуху" и постараться уснуть
покрепче, но все воздушных бесов множество за ним гналося и во сне ему стало
сниться. Перегуд видел, как они, восшумев своими перепончатыми крылами хуже,
як летучи мыши, схопят его за чуб и поволокут в ад, а другие будут подгонять
сзади огненными прутьями...
- Сохрани и спаси от сего мати божа печерская!
IV
Пан Опанас сейчас же проснулся и в первую голову позвал попа в красных
чоботах и подписал в свое завещание еще сто дукатов на колокол и чтобы
отлито было с его очевидной "фигурою", а потом сказал тому пузатому попу
Прокопу на ухо, по секрету от всех, "яку-то заклятку", и сам тут при всех же
рожу скривил, да и умер. Такая-то была его кончина. А как принесли его в
церковь, то все его хотели видеть, бо он убран был в алом жупане и в поясе с
золотыми цвяшками, но поп Прокоп не дал и смотреть на полковника, а, взлезши
на амвон, махнул рукою на гроб и сказал: "Закройте его швiдче: иль вы не
чуете, як засмердело!" А когда крышку нахлопнули и алый жупан Перегуда
сокрылся, то тогда поп Прокоп во весь голос зачал воздавать славу Перегуду и
так спросил:
удалением соблазнов. А как соблазны во всех делах подневольным людям всегда
подают люди вольные, то надо было позаботиться, чтобы невольные с вольными
близко не якшались. И вот для этого благой памяти старый полковник наскочил
с хлопьятами и разорил жидовский дом, а потом и самого жида выгнал из
Перегуд и разметал его "бебехи", чтобы не было тут того подлого и духу
жидовского, "бо выбачайте, все жиды одинаково суть враги рода
христианского".
А когда после этого все благополучно уставилось и протекло немалое
время, в течение которого казаки перестали покушаться добывать себе назад
лыцарство, милосердый бог судил Опанасу Опанаоовичу "дождать лет своей
жизни", то он увидал сынов и дщерей, и сыны сынов своих и дщерей, и обо всех
о них позаботился, как истинный христианин, который знает, что заповедано в
божием писании, у святого апостола Павла, к коринфянам во втором послании, в
двенадцатой главе, в четырнадцатом стихе, где сказано, что "не должны бо
суть чада родителем снискать имения, но родители чадам". И Опанас Опанасович
соблюл это наставление, и когда его стараниями, а божиим смотрением стало
много Перегудов и Перегуденков, то было уже для них у старого полковника
припасено и много добра.
Когда же все земное было устроено и Перегуд увидел, что житницы его
полны, а век его иждивается и "лiта уже прошли як слiд по закону", то став
взирать и ко вышняя, и когда занедужал один раз животом, и до того вредно,
что мало чуть внутренности из него не выпали, то он тогда вспомянул о "часе
воли божией" и начав воображать в своей фантазии: "Що тоди будет як его
казацкая душа мало-помалу да наконец совсем выскочит из тела?, Ой, не
миновать ей того, чтобы устретить тех самых повсеместно летающих страшных и
престрашных воздушных духов, или, попросту сказать, бесов или чертяк,
которые намалеваны в Лавре на стенке у Пещерной брамы на выходе!.. Гей, то с
ними тогда буде добра работа, и дешево не разделаешься. А деньги-то все на
земле останутся..." Смел он был очень, но, знаете, однако такая беспокойная
встреча если кому навяжется в голову, да еще при болезни, то это мое
почтенье! Пробовал Перегуд хорошо испить "на потуху" и постараться уснуть
покрепче, но все воздушных бесов множество за ним гналося и во сне ему стало
сниться. Перегуд видел, как они, восшумев своими перепончатыми крылами хуже,
як летучи мыши, схопят его за чуб и поволокут в ад, а другие будут подгонять
сзади огненными прутьями...
- Сохрани и спаси от сего мати божа печерская!
IV
Пан Опанас сейчас же проснулся и в первую голову позвал попа в красных
чоботах и подписал в свое завещание еще сто дукатов на колокол и чтобы
отлито было с его очевидной "фигурою", а потом сказал тому пузатому попу
Прокопу на ухо, по секрету от всех, "яку-то заклятку", и сам тут при всех же
рожу скривил, да и умер. Такая-то была его кончина. А как принесли его в
церковь, то все его хотели видеть, бо он убран был в алом жупане и в поясе с
золотыми цвяшками, но поп Прокоп не дал и смотреть на полковника, а, взлезши
на амвон, махнул рукою на гроб и сказал: "Закройте его швiдче: иль вы не
чуете, як засмердело!" А когда крышку нахлопнули и алый жупан Перегуда
сокрылся, то тогда поп Прокоп во весь голос зачал воздавать славу Перегуду и
так спросил: