нергически опровергал это, и я верю его
отрицательству. Он был человек смелый и даже дерзкий, но осторожный и
расчетливый: называться таинственным священником - "времен Лориса" и
благословлять - это он мог, и я утвердительно могу говорить, что это он
делал и считал это за неважное, потому что "не заедал чужого хлеба"; но
исповедь совсем иная статья: это могло повредить Мифиму. Словом, хотя об
этом говорили, но я уверен, что это неправда. Но, кажется, нет никакого
сомнения, что Мифим оказывал дамам другие услуги, благоприятные для их
видов.
Мне припоминается еще одна генеральша, большая, дебелая, тоже южной
породы, с безгранично любящим материнским сердцем и с неукротимым
воображением. У нее "блекла дочь", и мать виноватила в этом ее мужа, еще
довольно молодого и, кажется, очень порядочного человека.
- Вообразите, - говорила она, - всего четыре года, как он женат на моей
дочери, а уже манкирует жене. Я ей ответил, что это, кажется, иногда и
лучше. Генеральша отвергла.
- Ну, нет, - извините! - воскликнула она. - Если вы это, может быть, по
Толстому, то это так; но он напрасно расписывается за всех женщин. Может
быть, такие и есть, как он высказывает, но для этого их надо было особенным
образом изуродовать с детства. А моя дочь, как вы видите, это живая и полная
жизни женщина, а не толстовка. О, она не толстовка! Нет, нет, нет - не
толстовка! Ею манкировать нельзя, потому что она блекнет. Вы видите, какая
она!.. Она и сама не понимает, что с нею делается, но она была цветок!.. Я
это и понимаю, но что же я могу сделать? Ничего! Муж к ней невнимателен, и
баста! И целая вещь! Таких негодяев теперь довольно много. Теперь, говорят,
даже в природе что-то такое распространяется к тому, чтобы ничего не надо, и
явилась такая порода мужчин, в блузочках, и ножками стучат и сопят... Тогда
и видно; но ведь человека, который одет как все, нельзя раньше знать! Не
правда ли?
- Да.
- А какие-то ученые утверждают, что еще хуже будет. У образованных
мужчин скоро совсем уж не будет детей. Переутомление. Вот ужас! Понимаете?
Целую неделю он остается в Петербурге, а мы здесь, и он ничего не
испытывает, а в субботу едет сюда и везет, болван, с собою в кармане новую
книжку... Какое остолопство! Такие не должны жениться. Одна моя знакомая,
которая была за учеными мужьями, и все они были дрянь, а теперь она вышла за
казака, и говорит: "Поверьте, что настоящие мужья - это только казаки! Пусть
все это знают!" Я и верю, потому что казак - это дичок, он еще не
подвергался в школе переутомлению, и он всегда просто ест; у него желудок
все варит, даже, прости господи, хоть сальную свечку, и он верхом, в
движенье, - и ему хочется жить, и вот он ценит присутствие женщины... А эти
еще по своей развращенности от служебных дел едут в шато-кабаки и пялят
глаза на испанок и цыганок... Но тогда зачем жена?
Генеральша ударила себя обеими ладонями по выступам своего корсета, и
повторила: - Забывают-с, что молодая жена хочет жить! Понимаете: она имеет
право! Да; что ваш Толстой ни говори, а она имеет это право. И потому, когда
мой зять вынимает из своего кармана волюм Zola или Bourget, я делаю над
собою огромное усилие, чтобы не закатить ему плюху. Дурак и подлец! При
цыганках небось не читает, а при жене читать!.. Свинья! Это только для того,
чтобы не
отрицательству. Он был человек смелый и даже дерзкий, но осторожный и
расчетливый: называться таинственным священником - "времен Лориса" и
благословлять - это он мог, и я утвердительно могу говорить, что это он
делал и считал это за неважное, потому что "не заедал чужого хлеба"; но
исповедь совсем иная статья: это могло повредить Мифиму. Словом, хотя об
этом говорили, но я уверен, что это неправда. Но, кажется, нет никакого
сомнения, что Мифим оказывал дамам другие услуги, благоприятные для их
видов.
Мне припоминается еще одна генеральша, большая, дебелая, тоже южной
породы, с безгранично любящим материнским сердцем и с неукротимым
воображением. У нее "блекла дочь", и мать виноватила в этом ее мужа, еще
довольно молодого и, кажется, очень порядочного человека.
- Вообразите, - говорила она, - всего четыре года, как он женат на моей
дочери, а уже манкирует жене. Я ей ответил, что это, кажется, иногда и
лучше. Генеральша отвергла.
- Ну, нет, - извините! - воскликнула она. - Если вы это, может быть, по
Толстому, то это так; но он напрасно расписывается за всех женщин. Может
быть, такие и есть, как он высказывает, но для этого их надо было особенным
образом изуродовать с детства. А моя дочь, как вы видите, это живая и полная
жизни женщина, а не толстовка. О, она не толстовка! Нет, нет, нет - не
толстовка! Ею манкировать нельзя, потому что она блекнет. Вы видите, какая
она!.. Она и сама не понимает, что с нею делается, но она была цветок!.. Я
это и понимаю, но что же я могу сделать? Ничего! Муж к ней невнимателен, и
баста! И целая вещь! Таких негодяев теперь довольно много. Теперь, говорят,
даже в природе что-то такое распространяется к тому, чтобы ничего не надо, и
явилась такая порода мужчин, в блузочках, и ножками стучат и сопят... Тогда
и видно; но ведь человека, который одет как все, нельзя раньше знать! Не
правда ли?
- Да.
- А какие-то ученые утверждают, что еще хуже будет. У образованных
мужчин скоро совсем уж не будет детей. Переутомление. Вот ужас! Понимаете?
Целую неделю он остается в Петербурге, а мы здесь, и он ничего не
испытывает, а в субботу едет сюда и везет, болван, с собою в кармане новую
книжку... Какое остолопство! Такие не должны жениться. Одна моя знакомая,
которая была за учеными мужьями, и все они были дрянь, а теперь она вышла за
казака, и говорит: "Поверьте, что настоящие мужья - это только казаки! Пусть
все это знают!" Я и верю, потому что казак - это дичок, он еще не
подвергался в школе переутомлению, и он всегда просто ест; у него желудок
все варит, даже, прости господи, хоть сальную свечку, и он верхом, в
движенье, - и ему хочется жить, и вот он ценит присутствие женщины... А эти
еще по своей развращенности от служебных дел едут в шато-кабаки и пялят
глаза на испанок и цыганок... Но тогда зачем жена?
Генеральша ударила себя обеими ладонями по выступам своего корсета, и
повторила: - Забывают-с, что молодая жена хочет жить! Понимаете: она имеет
право! Да; что ваш Толстой ни говори, а она имеет это право. И потому, когда
мой зять вынимает из своего кармана волюм Zola или Bourget, я делаю над
собою огромное усилие, чтобы не закатить ему плюху. Дурак и подлец! При
цыганках небось не читает, а при жене читать!.. Свинья! Это только для того,
чтобы не