дил у дьякона, у батюшек и у
старосты на посылках...
Такого учителя выражали желание достать для русской школы в Меррекюле,
чем надеялись и достичь большой экономии и пристыдить чухон; но прежде чем
успели в этом, пришел в "собрание прихожан" мясник Волков и заговорил для
всех неучтиво и неласково, будто при постройке дома для меррекюльской
поповки исконный враг наш дьявол смутил строителя так, что он и не мог
хорошо различать своего от церковного; словом, возглашено знакомое слово
"вор", и... пошло дело об обиде...
Сказались мы и здесь опять в своем виде и в своих правилах.
Но это еще дело провинциальных аборигенов: приезжие генеральши сделали
для пропаганды гораздо больше.
VII
АПОФЕОЗ
Побережный житель Финского залива хотя и суеверен, но у него не тот
жанр в суеверии, как у настоящего "твердо-земного" русского человека.
Здешним много чего не дохватывает. У нас, например, есть блаженные и
юродивые, а у здешних этого нет, и они даже считают людей подходящего к
этому сорта за плутов или дураков. Отсюда совсем разные отношения к людям, и
что у нас готовы признать за святость, - за то здесь гонят со двора. В
Меррекюле, как он просиял на свете, никогда святых не было; однако дамы наши
нашли здесь очень замечательного человека и дали ему славу.
Человека, о котором наступает речь, знали здесь с самого дня его
рождения. Теперь ему было около шестидесяти шести или шестидесяти семи лет.
Имя его Ефим Дмитриевич, а фамилия Волков. Он тут родился и здесь же в
Меррекюле умер по закончании летнего сезона 1893 года. Всю свою жизнь он
пьянствовал и рассказывал о себе и о других разные вздоры. За это он
пользовался репутациею человека "пустого". Местные жители не ставили его ни
в грош и называли самыми дрянными именами.
О прошлом его приходилось слышать следующее. Лет до двадцати он висел
на шее у родных и ничего не хотел работать; его сдали в пастухи, - он
растерял или пропил овец; его представили барону, тот его наказал по праву
вотчинника и оставил при дворе. Ефим снискал себе расположение
домоправителя, которому сумел подслужиться, и быстро овладел секретом
незаметно уносить и обратно вешать ключи от баронского погреба. Тут Ефим,
или, как его эсты называли, "Мифим", перепробовал много дорогих вин.
Занимался он этим комфортабельно: проводил целые ночи в погребах, а утром
выходил, дополнив отпитые бутылки чем мог. На этом деле он и был взят на
месте преступления и отдан в солдаты; но здесь "притворился безумным",
отлично "выдержал испытание на сумасшедшего" и явился в Нарву. Сделавшись
свободным человеком, Мифим сначала является в одном местном учреждении в
должности "вышибайлы", но повел себя двусмысленно, и какой-то австралийский
"кептен" сокрушил его так, что он стал хворать и не мог больше служить
вышибайлом. Тогда он начал ходить по городу и питался Христовым именем.
С устройством православной церкви в Меррекюле Мифим усмотрел в этом
повод занять здесь "привилегию нищенства" и "переехал на дачу". Сначала он
обтекал всю линию: посещал дачников Гунгербурга, Шмецка и Меррекюля;
знакомился, располагал к себе сердца состраданием, как к герою из-под
Плевны. Он приставал к кому попало, и те, кто нравом помягче, давали ему
двугривенные и гривенники, которые он тотчас же неукоснител
старосты на посылках...
Такого учителя выражали желание достать для русской школы в Меррекюле,
чем надеялись и достичь большой экономии и пристыдить чухон; но прежде чем
успели в этом, пришел в "собрание прихожан" мясник Волков и заговорил для
всех неучтиво и неласково, будто при постройке дома для меррекюльской
поповки исконный враг наш дьявол смутил строителя так, что он и не мог
хорошо различать своего от церковного; словом, возглашено знакомое слово
"вор", и... пошло дело об обиде...
Сказались мы и здесь опять в своем виде и в своих правилах.
Но это еще дело провинциальных аборигенов: приезжие генеральши сделали
для пропаганды гораздо больше.
VII
АПОФЕОЗ
Побережный житель Финского залива хотя и суеверен, но у него не тот
жанр в суеверии, как у настоящего "твердо-земного" русского человека.
Здешним много чего не дохватывает. У нас, например, есть блаженные и
юродивые, а у здешних этого нет, и они даже считают людей подходящего к
этому сорта за плутов или дураков. Отсюда совсем разные отношения к людям, и
что у нас готовы признать за святость, - за то здесь гонят со двора. В
Меррекюле, как он просиял на свете, никогда святых не было; однако дамы наши
нашли здесь очень замечательного человека и дали ему славу.
Человека, о котором наступает речь, знали здесь с самого дня его
рождения. Теперь ему было около шестидесяти шести или шестидесяти семи лет.
Имя его Ефим Дмитриевич, а фамилия Волков. Он тут родился и здесь же в
Меррекюле умер по закончании летнего сезона 1893 года. Всю свою жизнь он
пьянствовал и рассказывал о себе и о других разные вздоры. За это он
пользовался репутациею человека "пустого". Местные жители не ставили его ни
в грош и называли самыми дрянными именами.
О прошлом его приходилось слышать следующее. Лет до двадцати он висел
на шее у родных и ничего не хотел работать; его сдали в пастухи, - он
растерял или пропил овец; его представили барону, тот его наказал по праву
вотчинника и оставил при дворе. Ефим снискал себе расположение
домоправителя, которому сумел подслужиться, и быстро овладел секретом
незаметно уносить и обратно вешать ключи от баронского погреба. Тут Ефим,
или, как его эсты называли, "Мифим", перепробовал много дорогих вин.
Занимался он этим комфортабельно: проводил целые ночи в погребах, а утром
выходил, дополнив отпитые бутылки чем мог. На этом деле он и был взят на
месте преступления и отдан в солдаты; но здесь "притворился безумным",
отлично "выдержал испытание на сумасшедшего" и явился в Нарву. Сделавшись
свободным человеком, Мифим сначала является в одном местном учреждении в
должности "вышибайлы", но повел себя двусмысленно, и какой-то австралийский
"кептен" сокрушил его так, что он стал хворать и не мог больше служить
вышибайлом. Тогда он начал ходить по городу и питался Христовым именем.
С устройством православной церкви в Меррекюле Мифим усмотрел в этом
повод занять здесь "привилегию нищенства" и "переехал на дачу". Сначала он
обтекал всю линию: посещал дачников Гунгербурга, Шмецка и Меррекюля;
знакомился, располагал к себе сердца состраданием, как к герою из-под
Плевны. Он приставал к кому попало, и те, кто нравом помягче, давали ему
двугривенные и гривенники, которые он тотчас же неукоснител