есь прелестно читать, и этим пользуются немногие
любители чтения, какие кое-где еще остаются. Хорошо здесь играть и в крокет,
но это не позволяется. На дорожках, ведущих к капелле, есть столбы с
надписями: "Просят не играть в крокет у капеллы". По мнению немцев, дом
молитвы надо удалить от шума: ему пристойна тишина. Няньки этим недовольны и
приводят сюда генеральских детей, которые тщательно брыкают ногами в
памятник покойного владельца Меррекюля и стараются оборвать окружающие
цоколь цепи. Люди бурных инстинктов не найдут это место веселым; но многие
говорят, что здесь им "хотелось молиться".
Лет двадцать или больше назад сюда по некоторым особого рода
обстоятельствам прибыл из Петербурга православный священник Александр
Гумилевский. Он был человек молодой, горячий и мягкосердечный, с любовью к
добру, но без большой выдержанности и последовательности. Он начал
проповедовать и так увлекся своим маленьким успехом, что счел себя за
Боссюэта и позабыл об Аскоченском, который тогда действовал в духе и силе
нынешнего Мещерского. За это неосторожный бедняк был смещен из Петербурга в
Нарву, где все чрезвычайно не нравилось и ему и его домашним.
Думали однако, что он еще дешево отделался и что ему могло бы достаться
гораздо хуже; но митрополит Исидор не любил портить жизнь людям.
Вина же Гумилевского состояла в том, что он "увлекся духом христианина"
и вообще был родствен по мыслям архимандриту Федору Бухареву, который все
хотел примирить "православие с современностью", и достиг только того, что
его стали называть "enfant terrible {Ужасный ребенок (франц.).}
православия". Аскоченский, как жрец, "заклал" его и "обонял воню его крови".
Но архимандрит Бухарев был умнее и характернее Гумилевского, и притом он был
одинок в то время, когда Аскоченский вонзил ему в грудь свой жертвенный нож
и "бегал по стогнам с окровавленной мордой". Одиночество для борца - большое
удобство!
В Нарве Гумилевскому приходилось терпеть и от своих и от чужих; а
главное, здесь ему не перед кем было говорить свои экспромты. Русская
публика в Нарве к этому не приучена, и жаждавший деятельности молодой и
действительно добрый человек почувствовал себя лишенным самого дорогого и
приятного занятия и начал было заниматься иным делом, но остановился. В
Меррекюле он встретил знакомых петербургских генеральш и задумал с ними
построить здесь "маленькую, но хорошенькую православную церковь". В ней
добрый священник надеялся опять "расширить уста своя", так как он мог
надеяться, что идоложертвенный Аскоченский имеет на кого метаться в
Петербурге, и что будет сказано за Нарвою - он того не услышит. Можно будет
говорить самые смелые вещи, вроде того, что все люди на свете имеют одного
общего отца; что ни одна национальность не имеет основания и права унижать и
обижать людей другой национальности; что нельзя молиться о мире, не почитая
жизни в мире со всеми народами за долг и обязанность перед богом, и т. д. и
т. д. Все это Гумилевский любил развивать в петербургском рождественском
приходе и хотел пустить генеральшам в Меррекюле, что и было бы кстати.
Выбор места для русской церкви в Меррекюле был обдуман "с русской точки
зрения". Церковь не хотели прятать, как Вальдкапеллу, а напротив - находили,
что нужно "выдвинуть ее на вид". И потому ее построили при большой
любители чтения, какие кое-где еще остаются. Хорошо здесь играть и в крокет,
но это не позволяется. На дорожках, ведущих к капелле, есть столбы с
надписями: "Просят не играть в крокет у капеллы". По мнению немцев, дом
молитвы надо удалить от шума: ему пристойна тишина. Няньки этим недовольны и
приводят сюда генеральских детей, которые тщательно брыкают ногами в
памятник покойного владельца Меррекюля и стараются оборвать окружающие
цоколь цепи. Люди бурных инстинктов не найдут это место веселым; но многие
говорят, что здесь им "хотелось молиться".
Лет двадцать или больше назад сюда по некоторым особого рода
обстоятельствам прибыл из Петербурга православный священник Александр
Гумилевский. Он был человек молодой, горячий и мягкосердечный, с любовью к
добру, но без большой выдержанности и последовательности. Он начал
проповедовать и так увлекся своим маленьким успехом, что счел себя за
Боссюэта и позабыл об Аскоченском, который тогда действовал в духе и силе
нынешнего Мещерского. За это неосторожный бедняк был смещен из Петербурга в
Нарву, где все чрезвычайно не нравилось и ему и его домашним.
Думали однако, что он еще дешево отделался и что ему могло бы достаться
гораздо хуже; но митрополит Исидор не любил портить жизнь людям.
Вина же Гумилевского состояла в том, что он "увлекся духом христианина"
и вообще был родствен по мыслям архимандриту Федору Бухареву, который все
хотел примирить "православие с современностью", и достиг только того, что
его стали называть "enfant terrible {Ужасный ребенок (франц.).}
православия". Аскоченский, как жрец, "заклал" его и "обонял воню его крови".
Но архимандрит Бухарев был умнее и характернее Гумилевского, и притом он был
одинок в то время, когда Аскоченский вонзил ему в грудь свой жертвенный нож
и "бегал по стогнам с окровавленной мордой". Одиночество для борца - большое
удобство!
В Нарве Гумилевскому приходилось терпеть и от своих и от чужих; а
главное, здесь ему не перед кем было говорить свои экспромты. Русская
публика в Нарве к этому не приучена, и жаждавший деятельности молодой и
действительно добрый человек почувствовал себя лишенным самого дорогого и
приятного занятия и начал было заниматься иным делом, но остановился. В
Меррекюле он встретил знакомых петербургских генеральш и задумал с ними
построить здесь "маленькую, но хорошенькую православную церковь". В ней
добрый священник надеялся опять "расширить уста своя", так как он мог
надеяться, что идоложертвенный Аскоченский имеет на кого метаться в
Петербурге, и что будет сказано за Нарвою - он того не услышит. Можно будет
говорить самые смелые вещи, вроде того, что все люди на свете имеют одного
общего отца; что ни одна национальность не имеет основания и права унижать и
обижать людей другой национальности; что нельзя молиться о мире, не почитая
жизни в мире со всеми народами за долг и обязанность перед богом, и т. д. и
т. д. Все это Гумилевский любил развивать в петербургском рождественском
приходе и хотел пустить генеральшам в Меррекюле, что и было бы кстати.
Выбор места для русской церкви в Меррекюле был обдуман "с русской точки
зрения". Церковь не хотели прятать, как Вальдкапеллу, а напротив - находили,
что нужно "выдвинуть ее на вид". И потому ее построили при большой