и
одна молоденькая институтка, вскочив на стол с поломанной ножкой, громко
вскрикнула: "Будьте нашим президентом! - и сама упала вместе со столом...
Несколько человек ее подхватили. Она была вне себя и все кричала:
"президент!" и жаловалась на боль в коленке.
В числе лиц, суетившихся вокруг этой юной особы, были флотский доктор,
мичман и штаб-офицер в голубой форме. Последний желал у нее о чем-то
осведомиться, но флотский доктор сурово отстранил его и сказал:
- Разве вы не видите, что девушка в истерике! А другие ему закричали:
- Стыдно, полковник, стыдно!
И полковник уступил и только спросил у какого-то простолюдина:
- Что такое она тут чекотала? А тот ему "неглежа" ответил:
- Чекотала чечетка, видно чечета звала.
- Ага! - сказал, не обижаясь, полковник, - петушка кличет!
- Разумеется.
И в самом деле, явился петушок, с которым чечетку обвенчали с
удивительною поспешностью. А важное дело образования, которое так широко
понимал Пирогов, было решено "в тоне полумер", которых всего более Пирогов
опасался... Потом и сам Пирогов подпал осмеянию в передовом из тогдашних
журналов и был не только удален от воспитательного дела, но, по словам,
сказанным им на его юбилее, он еще "был оклеветан", и даже г. А.
Георгиевский уже не защищал его...
Затем Катков открыл в правительстве бессилие и слабость и стал пугать,
что нас "скоро отмежуют от Европы по Нарву" и что наши петербургские
генеральши будут этому очень рады, "потому что им станет близко ездить за
границу". От дам чего не станется! Опять бы им надвинуть на уши повойники,
да и рассадить их по теремам.
Появилась и книжка с таким направлением, напечатанная в Петербурге, а
из Москвы и на всех вообще раздался окрик: "Назад! Домой!"
И это уже не казалось дико, а стало модным словом.
Интервал проходил.
Появились знаменитости, каких нет на Западе и которым Запад должен был
позавидовать. Прослыл в ученых Маклай, сочинений которого в России до сих
пор не читали; а потом г. Катков отыскал и проявил в свет воителя Ашинова,
"вольного казака", который, по мнению г. Каткова, внушал полное доверие. Его
поддерживали другие знаменитые люди: Вис. Комаров, Вас. Аристов, свящ.
Наумович и другие, имена которых останутся навсегда связанными с этим
"историческим явлением". Я его помню в одной торжественной обстановке среди
именитых лиц: рыжий, коренастый, с круглыми бегающими глазами и куцупыми
руками, покрытыми веснушками... Он был превосходен в своем роде. Его
ассистировали Комаров, Аристов и Наумович, и еще один русский поэт из
чиновников, и три "только что высеченные дома болгарина"... Его надо было
оберегать, потому что ему угрожала Англия. Для этого он не пил ничего из
бокалов, которые ему подавали, а хлебал "из суседского"... Все это казалось
"просто и мило". И затем уже пошла такая знаменитость, которой уже никто и
не угрожал: выехал верхом казак и поехал, и (по отчету одного детского
журнала) только раз один ему "пришлось купить вазелину", а между тем не
только ему, но и его "сивому мерину" были оказаны все знаки почтения. Если
редактор "Petersbourger Zeitung" {"Петербургская газета" (нем.).} удивил
некогда людей, съездив в Берлин для того, чтобы видеть Бисмарка и
"поцеловать рыжую кобылу", на которой тот был в битве, то наши д
одна молоденькая институтка, вскочив на стол с поломанной ножкой, громко
вскрикнула: "Будьте нашим президентом! - и сама упала вместе со столом...
Несколько человек ее подхватили. Она была вне себя и все кричала:
"президент!" и жаловалась на боль в коленке.
В числе лиц, суетившихся вокруг этой юной особы, были флотский доктор,
мичман и штаб-офицер в голубой форме. Последний желал у нее о чем-то
осведомиться, но флотский доктор сурово отстранил его и сказал:
- Разве вы не видите, что девушка в истерике! А другие ему закричали:
- Стыдно, полковник, стыдно!
И полковник уступил и только спросил у какого-то простолюдина:
- Что такое она тут чекотала? А тот ему "неглежа" ответил:
- Чекотала чечетка, видно чечета звала.
- Ага! - сказал, не обижаясь, полковник, - петушка кличет!
- Разумеется.
И в самом деле, явился петушок, с которым чечетку обвенчали с
удивительною поспешностью. А важное дело образования, которое так широко
понимал Пирогов, было решено "в тоне полумер", которых всего более Пирогов
опасался... Потом и сам Пирогов подпал осмеянию в передовом из тогдашних
журналов и был не только удален от воспитательного дела, но, по словам,
сказанным им на его юбилее, он еще "был оклеветан", и даже г. А.
Георгиевский уже не защищал его...
Затем Катков открыл в правительстве бессилие и слабость и стал пугать,
что нас "скоро отмежуют от Европы по Нарву" и что наши петербургские
генеральши будут этому очень рады, "потому что им станет близко ездить за
границу". От дам чего не станется! Опять бы им надвинуть на уши повойники,
да и рассадить их по теремам.
Появилась и книжка с таким направлением, напечатанная в Петербурге, а
из Москвы и на всех вообще раздался окрик: "Назад! Домой!"
И это уже не казалось дико, а стало модным словом.
Интервал проходил.
Появились знаменитости, каких нет на Западе и которым Запад должен был
позавидовать. Прослыл в ученых Маклай, сочинений которого в России до сих
пор не читали; а потом г. Катков отыскал и проявил в свет воителя Ашинова,
"вольного казака", который, по мнению г. Каткова, внушал полное доверие. Его
поддерживали другие знаменитые люди: Вис. Комаров, Вас. Аристов, свящ.
Наумович и другие, имена которых останутся навсегда связанными с этим
"историческим явлением". Я его помню в одной торжественной обстановке среди
именитых лиц: рыжий, коренастый, с круглыми бегающими глазами и куцупыми
руками, покрытыми веснушками... Он был превосходен в своем роде. Его
ассистировали Комаров, Аристов и Наумович, и еще один русский поэт из
чиновников, и три "только что высеченные дома болгарина"... Его надо было
оберегать, потому что ему угрожала Англия. Для этого он не пил ничего из
бокалов, которые ему подавали, а хлебал "из суседского"... Все это казалось
"просто и мило". И затем уже пошла такая знаменитость, которой уже никто и
не угрожал: выехал верхом казак и поехал, и (по отчету одного детского
журнала) только раз один ему "пришлось купить вазелину", а между тем не
только ему, но и его "сивому мерину" были оказаны все знаки почтения. Если
редактор "Petersbourger Zeitung" {"Петербургская газета" (нем.).} удивил
некогда людей, съездив в Берлин для того, чтобы видеть Бисмарка и
"поцеловать рыжую кобылу", на которой тот был в битве, то наши д