ь, - оттуда ветерком доносило запах пара и банного веника.
Я стоял на барке и смотрел, как наши лодки доплыли до берега, и видел,
как люди стали из них выходить - шибко-шибко, один за другим, как воробьи,
выпрыгнули с живостью, которой трудно было ожидать от их неуклюжества, и
затем... лодки стоят у берега и назад не возвращаются... И нам туда послать
не на чем, и нет нам оттуда ни гласа, ни послушания...
Это стало удивительно!
Ждем полчаса, час, наконец становится темно, - никого нет, а вдруг в
темноте плеск весел, и... является, как сатана злой и надменный, Петр
Семенов.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Я чувствовал, что случилось что-то дурное, и не ошибся; случилось вот
что: отпущенные мною в баню многострадальные люди, заверив меня, что я за
них "не отвечу", совсем не пошли в баню, а как выпрыгнули на берег, так и
пошли в Орловскую губернию.
- Они нам - вшивая братия - хорошо поусердствовали, и вы их хорошо
пожалели! - заключил Петр Семеныч и сейчас же, перейдя с шутливого тона в
самый серьезный, добавил: - Ну-с, ждать нельзя! извольте брать с собою
доверенность и поедемте на берег: я уже упредил начальника, и он готов:
сейчас надо их догнать! Эта баня экономии дорого обойдется!
Дело приняло такой оборот, что все были виноваты, а прав один Петр
Семенов, и потому весь преферанс был на его стороне, и надо было ему
повиноваться, и повиноваться скоро и без рассуждений. Пизарро меня победил и
уже начинал торжествовать свою победу. Когда мы проходили к лодке, он шел
впереди меня с фонарем и, остановясь возле одной молодой женщины, кормившей
грудью ребенка, с бесстыжею наглостью осветил ее раскрытую грудь своим
фонарем. По груди что-то серело, точно тюль, и эта тюль двигалась,
смешиваясь у соска с каплями синего молока, от которого отпал ребенок.
Уста Пизарро искривила презрительная улыбка, и он отхватил фонарь и
проговорил:
- Как не поверить, что мой сын на этакую прелесть польстится!
Мы плыли в гордом молчании, но как только вышли на берег, Петр сейчас
же настойчиво спросил у меня мою доверенность и требовал, чтобы я сам в дело
не мешался, а подождал его в трактире. Теперь он прямо говорил мне, что я
могу испортить все дело.
Я ему поверил, и он поехал к чиновнику, уряд которого был мне не ясен:
Петр называл его то исправником, то просто начальником, и вскоре же с ним и
с его тремя казаками они погнались за беглецами, которых без труда догнали
на пятой версте, оборотили их и погнали назад под прикрытием тех же трех
полицейских казаков, из которых опять, как в Орле, только у одного была
пика.
Несмотря на ночной сумрак, я видел, как их "гнали". Перед этим шел
дождь, а почва была глинистая, и было смешно и жалко смотреть, как они
шлепали и как ноги их волоклись и расползались по мокрой глине, причем где
скользила и падала одна передняя пара - то же самое проделывали и все
другие, точно в самом деле вели котильон с повторением фигур. Петр Семенов
возвращался с исправником на дрожках и держал себя с ним с большим
достоинством. Меня он отрекомендовал ему короткой фразой:
- Вот это на их имя доверенность, - и больше не сказал ни слова.
А завернутый в шинель исправник после этого нагнулся и прошептал мне на
ухо:
- Прошу вас поспешить ко мне в дом... мы должны с вами переговорить.
Пожалуйста, сию минуту!
Я стоял на барке и смотрел, как наши лодки доплыли до берега, и видел,
как люди стали из них выходить - шибко-шибко, один за другим, как воробьи,
выпрыгнули с живостью, которой трудно было ожидать от их неуклюжества, и
затем... лодки стоят у берега и назад не возвращаются... И нам туда послать
не на чем, и нет нам оттуда ни гласа, ни послушания...
Это стало удивительно!
Ждем полчаса, час, наконец становится темно, - никого нет, а вдруг в
темноте плеск весел, и... является, как сатана злой и надменный, Петр
Семенов.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Я чувствовал, что случилось что-то дурное, и не ошибся; случилось вот
что: отпущенные мною в баню многострадальные люди, заверив меня, что я за
них "не отвечу", совсем не пошли в баню, а как выпрыгнули на берег, так и
пошли в Орловскую губернию.
- Они нам - вшивая братия - хорошо поусердствовали, и вы их хорошо
пожалели! - заключил Петр Семеныч и сейчас же, перейдя с шутливого тона в
самый серьезный, добавил: - Ну-с, ждать нельзя! извольте брать с собою
доверенность и поедемте на берег: я уже упредил начальника, и он готов:
сейчас надо их догнать! Эта баня экономии дорого обойдется!
Дело приняло такой оборот, что все были виноваты, а прав один Петр
Семенов, и потому весь преферанс был на его стороне, и надо было ему
повиноваться, и повиноваться скоро и без рассуждений. Пизарро меня победил и
уже начинал торжествовать свою победу. Когда мы проходили к лодке, он шел
впереди меня с фонарем и, остановясь возле одной молодой женщины, кормившей
грудью ребенка, с бесстыжею наглостью осветил ее раскрытую грудь своим
фонарем. По груди что-то серело, точно тюль, и эта тюль двигалась,
смешиваясь у соска с каплями синего молока, от которого отпал ребенок.
Уста Пизарро искривила презрительная улыбка, и он отхватил фонарь и
проговорил:
- Как не поверить, что мой сын на этакую прелесть польстится!
Мы плыли в гордом молчании, но как только вышли на берег, Петр сейчас
же настойчиво спросил у меня мою доверенность и требовал, чтобы я сам в дело
не мешался, а подождал его в трактире. Теперь он прямо говорил мне, что я
могу испортить все дело.
Я ему поверил, и он поехал к чиновнику, уряд которого был мне не ясен:
Петр называл его то исправником, то просто начальником, и вскоре же с ним и
с его тремя казаками они погнались за беглецами, которых без труда догнали
на пятой версте, оборотили их и погнали назад под прикрытием тех же трех
полицейских казаков, из которых опять, как в Орле, только у одного была
пика.
Несмотря на ночной сумрак, я видел, как их "гнали". Перед этим шел
дождь, а почва была глинистая, и было смешно и жалко смотреть, как они
шлепали и как ноги их волоклись и расползались по мокрой глине, причем где
скользила и падала одна передняя пара - то же самое проделывали и все
другие, точно в самом деле вели котильон с повторением фигур. Петр Семенов
возвращался с исправником на дрожках и держал себя с ним с большим
достоинством. Меня он отрекомендовал ему короткой фразой:
- Вот это на их имя доверенность, - и больше не сказал ни слова.
А завернутый в шинель исправник после этого нагнулся и прошептал мне на
ухо:
- Прошу вас поспешить ко мне в дом... мы должны с вами переговорить.
Пожалуйста, сию минуту!