полураздетые, - словом, такие
жалкие и обездоленные, как их обыкновенно видишь в русской деревне. Я тогда
думал еще, что крестьяне и везде должны быть только в таком виде, как мы их
привыкли видеть в России. Смирение их тоже было обычное в их положении. Петр
Семенов обращался с ними грубо, как с "продуктом", не стоящим хорошего
обхождения, а они относились к нему с подобострастием: величали его батюшкой
Петром Семеновичем и излагали ему разные просьбы, на которые од отвечал
резко, скоро, но, по правде сказать, всегда очень деловито. Воспользоваться
моим высоким правом помилования я не имел никакого повода и не торопился с
этим; я был уверен, что такой случай еще придет во время путины - и вот
тогда я пущу в ход мои милостивые полномочия, и народы благословят мое
милосердие!
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Когда мы перешли с одной барки на другую, то Петр Семенов показал мне в
корме свою каютку. Это была тесовая каморка, в которой помещались две
кроватки: его и Дорошина, маленький шкапик с чайным прибором, желтый
сундучок, деревянные счеты, расходная книга и в углу образок с лампадой.
Комната эта запиралась на замок, ключ от которого держал у себя староста
Фефел. Такую же точно комнату Петр Семенович предполагал сделать и мне на
одной из барок.
О том, как мы выплыли и как шли, я рассказывать не буду, потому что это
потребовало бы много времени, да и не все теперь вспомнишь. Вообще же
говоря, дни тянулись один за другим одинаково скучно, серо, без всякой
деятельности. Самым любимым занятием у всех было "искаться". {Пишут, что это
же самое составляло главное занятие русских поселенцев, которых перевезли в
1892 году на океанском пароходе из Одессы во Владивосток. Впрочем, этих,
кроме "вшей", занимали еще карты, которых у нас не было. (Прим, автора.)}
Это было что-то вроде спорта.
Мужики, бабы, дети - все постоянно искались, и занятие это было не
только препровождением времени, но оно было вызвано и настоятельною
необходимостью, потому что вошь ела "народы" беспощадно.
Я не знаю, что такое называют вшивой болезнью, но думаю, что она не
должна быть страшнее того, что я видел на переселенческих барках. Никакие
усилия очиститься от насекомых не помогали. Несмотря на то, что крестьяне
очень невзыскательны насчет опрятности, тут они взвыли:
- Съела вошь!.. Жалуйте - милуйте!... в глаза лезет: зрак хочет выпить!
По баркам было неприятно и страшно ходить. Особенно ночью или в жаркую
пору дня, когда истома размаривала людей и они хотели спать, но не могли
крепко заснуть от зуда, который производили насекомые. В немом исступлении
все скреблись ногтями и ерзали на одном месте или катались на пядь в одну
сторону и на пядь в другую и потом вдруг вскакивали, сидели, поводя вокруг
осовевшими глазами, - иногда плакали и всегда непременно все "чухались". И
это как только начнется в одном месте, так и "пойдет котильоном"
повсеместно.
Своей скверной и ужасающей нечистоты люди не стыдились нимало, да и до
того ли им было, чтобы стыдиться, когда они от этого так ужасно страдали!
Петра Семенова они боялись, но мне прямо совали покрытых вшами детей с
отвратительными расчесами и кричали:
- Смотри-ка крестьян-то грапских, смотри! Отпиши ему: вот, мол, воши-то
младенца-то божьего совсем источили.
Средств от этого не было никаких, и ни Петр, ни его сы
жалкие и обездоленные, как их обыкновенно видишь в русской деревне. Я тогда
думал еще, что крестьяне и везде должны быть только в таком виде, как мы их
привыкли видеть в России. Смирение их тоже было обычное в их положении. Петр
Семенов обращался с ними грубо, как с "продуктом", не стоящим хорошего
обхождения, а они относились к нему с подобострастием: величали его батюшкой
Петром Семеновичем и излагали ему разные просьбы, на которые од отвечал
резко, скоро, но, по правде сказать, всегда очень деловито. Воспользоваться
моим высоким правом помилования я не имел никакого повода и не торопился с
этим; я был уверен, что такой случай еще придет во время путины - и вот
тогда я пущу в ход мои милостивые полномочия, и народы благословят мое
милосердие!
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Когда мы перешли с одной барки на другую, то Петр Семенов показал мне в
корме свою каютку. Это была тесовая каморка, в которой помещались две
кроватки: его и Дорошина, маленький шкапик с чайным прибором, желтый
сундучок, деревянные счеты, расходная книга и в углу образок с лампадой.
Комната эта запиралась на замок, ключ от которого держал у себя староста
Фефел. Такую же точно комнату Петр Семенович предполагал сделать и мне на
одной из барок.
О том, как мы выплыли и как шли, я рассказывать не буду, потому что это
потребовало бы много времени, да и не все теперь вспомнишь. Вообще же
говоря, дни тянулись один за другим одинаково скучно, серо, без всякой
деятельности. Самым любимым занятием у всех было "искаться". {Пишут, что это
же самое составляло главное занятие русских поселенцев, которых перевезли в
1892 году на океанском пароходе из Одессы во Владивосток. Впрочем, этих,
кроме "вшей", занимали еще карты, которых у нас не было. (Прим, автора.)}
Это было что-то вроде спорта.
Мужики, бабы, дети - все постоянно искались, и занятие это было не
только препровождением времени, но оно было вызвано и настоятельною
необходимостью, потому что вошь ела "народы" беспощадно.
Я не знаю, что такое называют вшивой болезнью, но думаю, что она не
должна быть страшнее того, что я видел на переселенческих барках. Никакие
усилия очиститься от насекомых не помогали. Несмотря на то, что крестьяне
очень невзыскательны насчет опрятности, тут они взвыли:
- Съела вошь!.. Жалуйте - милуйте!... в глаза лезет: зрак хочет выпить!
По баркам было неприятно и страшно ходить. Особенно ночью или в жаркую
пору дня, когда истома размаривала людей и они хотели спать, но не могли
крепко заснуть от зуда, который производили насекомые. В немом исступлении
все скреблись ногтями и ерзали на одном месте или катались на пядь в одну
сторону и на пядь в другую и потом вдруг вскакивали, сидели, поводя вокруг
осовевшими глазами, - иногда плакали и всегда непременно все "чухались". И
это как только начнется в одном месте, так и "пойдет котильоном"
повсеместно.
Своей скверной и ужасающей нечистоты люди не стыдились нимало, да и до
того ли им было, чтобы стыдиться, когда они от этого так ужасно страдали!
Петра Семенова они боялись, но мне прямо совали покрытых вшами детей с
отвратительными расчесами и кричали:
- Смотри-ка крестьян-то грапских, смотри! Отпиши ему: вот, мол, воши-то
младенца-то божьего совсем источили.
Средств от этого не было никаких, и ни Петр, ни его сы