о серьезно и свято, - что воспитывает дух в человеке и "ставит его
господином над зверем, живущим в самом человеке"... О, как это страшно! как
это страшно!
- Однако же ты ведь была женою Алкея и могла бы не раз сделаться
матерью рожденных тобою детей. Мелита вздохнула и отвечала:
- Могла!.. Ты права: я была женою человека, с которым у меня не было
ничего общего в мыслях. Я стала женою Алкея ребенком, когда сама не имела
тех мыслей о жизни, какие имею теперь. И не хочешь ли ты меня укорить за то,
что я с ним жила, и не бежала из его дома, и не раздражала его гнева
уклонением от его ласк и объятий, которые я должна была принимать, раз
назвавшись женою! Да, я все это снесла, и все это было мне тяжело, но я
понимала, что Алкей не виноват в том, что в его глазах свет светился иначе,
чем он засветился в моем взгляде! Когда нам пели брачные гимны, я его не
могла предупредить об этом и так же точно не должна была его оставить, пока
он мог быть моим мужем... Но теперь, когда не по моей воле все это минуло, -
теперь, когда я свободна и вижу ясную цель в моей жизни, я не хочу утомлять
дух мой в обязательствах брака с мужчиной...
Я не считаю призваньем и долгом вызвать несколько новых детей, чтобы
было кому собирать ракушки и камни на берегу моря... Напрасно вы думаете, -
что я соглашусь связать с кем-нибудь мое право отдать себя с этим телом и
кровью на пользу вечного духа, жизнь которого я в себе ощущаю... О, какие вы
дети! О, какие вы несмысленные, бедные дети!.. Встань, о Марема, - встань,
друг мой!.. Ты уже друг мой, а не рабыня, - рабство беззаконно, я тебя
отпускаю и... я постараюсь, чтобы ты получила все то, в чем ты видишь
счастье... Целуй меня просто, как друга, и, если любишь меня, - сослужи сама
мне еще одну величайшую службу... Встань, о Марема! спеши ко вдове
Ефросине... говори ей... проси... убеждай... что Мелита не может... она не
годится быть подругой Пруденция... Иди!
И Марема действительно встала и вышла, но она была в сильном волнении и
побежала ко вдове Ефросине, а когда разбудила вдову, то сказала ей с
замирающим сердцем:
- Случилось еще очень большое несчастье!
- Дом ваш сгорел?
- Нет, но Мелита, моя госпожа... помрачилась в рассудке.
- О боги! о боги! Зачем так всесильна над нами любовь!
- Ужасно!
- Скажи же скорее, что она говорит?.. Она не дождется Пруденция?.. Да?
Говори же!
- Она говорит... совсем против брака.
- С Пруденцием?
- С кем бы то ни было. Ефросина вскричала:
- О боги, какое безумье! Но это минует.
XI
Так несродно было пониманию вдовы Ефросины и юной Маремы все то, что им
сказала молодая христианка Мелита. Обе женщины не могли допустить, чтобы
человек, сохраняющий здравый рассудок в своей голове, мог иметь о значении
жизни и о главном назначении женщины такие, по их мнению, безумные понятия,
какие начала высказывать высоко настроенная Мелита... И из того, что это
случилось так неожиданно, вдруг, вскоре после того, как молодая вдова Алкея
пережила столько внезапных потрясений, опытная в жизни мать Пруденция,
пожилая вдова Ефросина, имела вполне достаточные, по ее мнению, основания
вывесть, что в Мелите произошла не твердая и ясно обдуманная перемена в
образе мыслей, а просто забурлил на время какой-то бурный порыв, дающий ее
мыслям болезненное и беспорядочное направ
господином над зверем, живущим в самом человеке"... О, как это страшно! как
это страшно!
- Однако же ты ведь была женою Алкея и могла бы не раз сделаться
матерью рожденных тобою детей. Мелита вздохнула и отвечала:
- Могла!.. Ты права: я была женою человека, с которым у меня не было
ничего общего в мыслях. Я стала женою Алкея ребенком, когда сама не имела
тех мыслей о жизни, какие имею теперь. И не хочешь ли ты меня укорить за то,
что я с ним жила, и не бежала из его дома, и не раздражала его гнева
уклонением от его ласк и объятий, которые я должна была принимать, раз
назвавшись женою! Да, я все это снесла, и все это было мне тяжело, но я
понимала, что Алкей не виноват в том, что в его глазах свет светился иначе,
чем он засветился в моем взгляде! Когда нам пели брачные гимны, я его не
могла предупредить об этом и так же точно не должна была его оставить, пока
он мог быть моим мужем... Но теперь, когда не по моей воле все это минуло, -
теперь, когда я свободна и вижу ясную цель в моей жизни, я не хочу утомлять
дух мой в обязательствах брака с мужчиной...
Я не считаю призваньем и долгом вызвать несколько новых детей, чтобы
было кому собирать ракушки и камни на берегу моря... Напрасно вы думаете, -
что я соглашусь связать с кем-нибудь мое право отдать себя с этим телом и
кровью на пользу вечного духа, жизнь которого я в себе ощущаю... О, какие вы
дети! О, какие вы несмысленные, бедные дети!.. Встань, о Марема, - встань,
друг мой!.. Ты уже друг мой, а не рабыня, - рабство беззаконно, я тебя
отпускаю и... я постараюсь, чтобы ты получила все то, в чем ты видишь
счастье... Целуй меня просто, как друга, и, если любишь меня, - сослужи сама
мне еще одну величайшую службу... Встань, о Марема! спеши ко вдове
Ефросине... говори ей... проси... убеждай... что Мелита не может... она не
годится быть подругой Пруденция... Иди!
И Марема действительно встала и вышла, но она была в сильном волнении и
побежала ко вдове Ефросине, а когда разбудила вдову, то сказала ей с
замирающим сердцем:
- Случилось еще очень большое несчастье!
- Дом ваш сгорел?
- Нет, но Мелита, моя госпожа... помрачилась в рассудке.
- О боги! о боги! Зачем так всесильна над нами любовь!
- Ужасно!
- Скажи же скорее, что она говорит?.. Она не дождется Пруденция?.. Да?
Говори же!
- Она говорит... совсем против брака.
- С Пруденцием?
- С кем бы то ни было. Ефросина вскричала:
- О боги, какое безумье! Но это минует.
XI
Так несродно было пониманию вдовы Ефросины и юной Маремы все то, что им
сказала молодая христианка Мелита. Обе женщины не могли допустить, чтобы
человек, сохраняющий здравый рассудок в своей голове, мог иметь о значении
жизни и о главном назначении женщины такие, по их мнению, безумные понятия,
какие начала высказывать высоко настроенная Мелита... И из того, что это
случилось так неожиданно, вдруг, вскоре после того, как молодая вдова Алкея
пережила столько внезапных потрясений, опытная в жизни мать Пруденция,
пожилая вдова Ефросина, имела вполне достаточные, по ее мнению, основания
вывесть, что в Мелите произошла не твердая и ясно обдуманная перемена в
образе мыслей, а просто забурлил на время какой-то бурный порыв, дающий ее
мыслям болезненное и беспорядочное направ