денций остался один и с трудом
изловил Алкеево тело, втащил его в ладью и привез сюда, чтобы оно было
предано погребению и чтобы видели все, что ему нет нужды ничего скрывать в
этом несчастном деле, полагающем конец торговому товариществу двух их домов.
Пруденций закончил словами:
- Кто-то сказал, что на меня есть подозрение!.. Что же, судите меня! Я
не боюсь ничего, я приготовился к смерти, но я невинен в смерти Алкея.
Народ, выслушав все это, оставался в недоумении и обнаруживал
разногласие: одним казалось, что Пруденций действительно не виновен в смерти
Алкея, а другие думали, что Алкей убит его рукою, именно из мести за отца
или, быть может, и от любви к Мелите. И тогда постановили: опять положить
тело Алкея в лодку и туда же поместить Пруденция и, в сопровождении двух
молодых людей и двух старцев, послать труп и подозреваемого к
прорицательнице, жившей на отдаленном острове. Там поручалось старцам
вопросить прорицательницу над головою Алкея: виновен ли Пруденций в его
убийстве? И если вещая дева скажет, что Пруденций виновен, то тогда старцы,
отблагодарив прорицательницу, снова войдут в ладью вместе с Пруденцием, и
когда удалятся настолько, что берег сделается не виден, тогда старцы велят
юношам завернуть Пруденция вместе с трупом Алкея в парус и потом обмотать их
бечевою и бросить их вместе в море.
X
Нельзя описать, какой страшный плач сделала вдова Ефросина, когда
услыхала такое решение. И она не одна плакала, - с нею стонали и другие
женщины, потому что многим жаль было невинного Пруденция. Стонала и рвалась
также и Марема, но Мелита не стонала и не рвала на себе ни волос, ни платья,
а только побледнела и долго стояла в молчании на одном месте, но потом,
когда ладья с телом Алкея, с Пруденцием и с сопровождающими их двумя
старцами и двумя юношами отвалила от берега, Мелита подошла к Ефросине и
сказала ей:
- Наши вопли и слезы ничему не помогут; вместо того чтобы здесь
изнурять свои силы, сядем скорее в другую ладью и поедем следом за ними.
Может быть, прорицательница, увидя твое материнское горе, склонит к нему
свой слух и даст старцам ответ, который послужит к тому, что люди признают
невинность Пруденция.
Ефросина на это легко согласилась, и через самое малое время после
того, как ладья с телом Алкея скрылась из глаз, от той же пристани отошла
другая ладья, нанятая Мелитою у немого Тромеда, и на этой ладье, у кормила
которой стоял сам Тромед, помещались Ефросина и Мелита с своей верной
Маремой.
И прошло всего двое суток, как на третий день к вечеру жители селения
увидали, что обе ладьи опять возвращались, и ладься немого Тромеда опережала
большую ладью, принадлежавшую прежде Алкею с Гифасом. На передней ладье,
рулем которой правил Тромед, а парусами Марема, посередине сидел юный
Пруденций, а с двух сторон его - Ефросина и Мелита.
С берега видели ясно, что Ефросина внушала что-то сыну с большим
увлечением, а он ее радостно слушал и с видимым счастьем сжимал своими
руками ее обе руки, а Мелита сидела в раздумье и, пустив руку за борт,
держала в ней камышинку, листья которой играли с дробившейся волною. В лодке
Алкея оба юноши и оба старца были спокойны: на всех на них нынче были надеты
венки из белых пупавок в знак того, что их головы свободны от гнета всякой
тягостной мысли,
изловил Алкеево тело, втащил его в ладью и привез сюда, чтобы оно было
предано погребению и чтобы видели все, что ему нет нужды ничего скрывать в
этом несчастном деле, полагающем конец торговому товариществу двух их домов.
Пруденций закончил словами:
- Кто-то сказал, что на меня есть подозрение!.. Что же, судите меня! Я
не боюсь ничего, я приготовился к смерти, но я невинен в смерти Алкея.
Народ, выслушав все это, оставался в недоумении и обнаруживал
разногласие: одним казалось, что Пруденций действительно не виновен в смерти
Алкея, а другие думали, что Алкей убит его рукою, именно из мести за отца
или, быть может, и от любви к Мелите. И тогда постановили: опять положить
тело Алкея в лодку и туда же поместить Пруденция и, в сопровождении двух
молодых людей и двух старцев, послать труп и подозреваемого к
прорицательнице, жившей на отдаленном острове. Там поручалось старцам
вопросить прорицательницу над головою Алкея: виновен ли Пруденций в его
убийстве? И если вещая дева скажет, что Пруденций виновен, то тогда старцы,
отблагодарив прорицательницу, снова войдут в ладью вместе с Пруденцием, и
когда удалятся настолько, что берег сделается не виден, тогда старцы велят
юношам завернуть Пруденция вместе с трупом Алкея в парус и потом обмотать их
бечевою и бросить их вместе в море.
X
Нельзя описать, какой страшный плач сделала вдова Ефросина, когда
услыхала такое решение. И она не одна плакала, - с нею стонали и другие
женщины, потому что многим жаль было невинного Пруденция. Стонала и рвалась
также и Марема, но Мелита не стонала и не рвала на себе ни волос, ни платья,
а только побледнела и долго стояла в молчании на одном месте, но потом,
когда ладья с телом Алкея, с Пруденцием и с сопровождающими их двумя
старцами и двумя юношами отвалила от берега, Мелита подошла к Ефросине и
сказала ей:
- Наши вопли и слезы ничему не помогут; вместо того чтобы здесь
изнурять свои силы, сядем скорее в другую ладью и поедем следом за ними.
Может быть, прорицательница, увидя твое материнское горе, склонит к нему
свой слух и даст старцам ответ, который послужит к тому, что люди признают
невинность Пруденция.
Ефросина на это легко согласилась, и через самое малое время после
того, как ладья с телом Алкея скрылась из глаз, от той же пристани отошла
другая ладья, нанятая Мелитою у немого Тромеда, и на этой ладье, у кормила
которой стоял сам Тромед, помещались Ефросина и Мелита с своей верной
Маремой.
И прошло всего двое суток, как на третий день к вечеру жители селения
увидали, что обе ладьи опять возвращались, и ладься немого Тромеда опережала
большую ладью, принадлежавшую прежде Алкею с Гифасом. На передней ладье,
рулем которой правил Тромед, а парусами Марема, посередине сидел юный
Пруденций, а с двух сторон его - Ефросина и Мелита.
С берега видели ясно, что Ефросина внушала что-то сыну с большим
увлечением, а он ее радостно слушал и с видимым счастьем сжимал своими
руками ее обе руки, а Мелита сидела в раздумье и, пустив руку за борт,
держала в ней камышинку, листья которой играли с дробившейся волною. В лодке
Алкея оба юноши и оба старца были спокойны: на всех на них нынче были надеты
венки из белых пупавок в знак того, что их головы свободны от гнета всякой
тягостной мысли,