А я могу тебя уверить, усердная Марема, что это до меня совершенно не
касается и даже нимало меня не занимает.
- Это тебя должно занимать!
- Почему?
- Неужели ты не понимаешь?
- Не понимаю, и откровенно скажу, это мне совсем неприятно... Для чего
мне знать эти вести о том, как себя держит Пруденций? Для чего все вы
стараетесь сделать мне все это известным?
- Кто же все, госпожа?
- Например, вдова Ефросина.
- Ага! это понятно. А еще кто, госпожа, говорил с тобой об образе жизни
стыдливого сына Гифаса?
- Представь, мне говорил это муж мой Алкей.
- Сам Алкей?
- Да.
- Он тоже имеет причины.
- Он мне их не сказал.
- И это понятно.
- А мне ничто не понятно, - отвечала Мелита и тотчас же добавила с
доброй улыбкой: - а если Мармэ известно более, чем ее госпоже, то это
потому, что тут, верно, есть что-нибудь, что касается больше Мармэ, чем
Мелиты.
- О, совсем наоборот, - так же с улыбкой отвечала Марема, - не я, а ты,
моя госпожа, живешь в целомудренном сердце невинного Пруденция.
- Что говоришь ты!.. Опомнись, что ты сказала, Марема!
- Я сказала только то, что для меня очевидно и что как раз так и есть,
как я сказала. И поверь мне, госпожа, что это не мне одной кажется так.
- Кто же еще смеет так думать?
- Смеет!.. Ты смешно говоришь: для чего тут особая смелость? Всякий,
даже против желания, должен подумать о том, что перед ним является с такой
же очевидностью, как страстная влюбленность в тебя невинного Пруденция.
- Ты клевещешь разом на всех нас, Мармэ, и я бы хотела, чтобы ты
выпустила это из своей головы и никогда более к подобному разговору не
возвращалась.
- Запретить говорить мне ты можешь, и я буду тебе повиноваться, но
"выпустить из головы"... Нет, ты требуешь невозможного дела!.. И притом,
если я буду молчать, я не открою тебе всего, что угрожает...
- Кому?
- Кому? Странный вопрос! Всем, кто тебе дорог:
Алкею, Мелите, вдове Ефросине и самому невинному Пруденцию, который не
может жить долго без перелома в душе его, если не произойдет отвлечения его
мыслей куда-нибудь вдаль от всего, что слилось для него в одном сладостном
звуке твоего имени. О госпожа! Или ты в самом деле дитя, несмотря на
довольно долгие годы замужества с Алкеем, или же ты самая большая и искусная
притворщица в свете!.. Разве не видишь ты, как он глядит на тебя, так, что
всякому видно, что он постоянно весь полон тобою...
- Я этого не вижу.
- Ты не видишь, но вижу я, и видит мать его, вдова Ефросина, у которой
он спит, положив голову ей на колени, а уста его в тихом бреду произносят
шепотом сладчайшее слово: "Мелита"... Вдова Ефросина тоже ведь женщина, и
она не может не догадаться, что это значит... Я думаю, что если бы твой муж,
засыпая у тебя на коленях, стал тихо шептать имя посторонней женщины, то
хотя бы это имя значило не более, чем имя Маремы, - ты бы догадалась, что
господин мой зовет меня не для таких услуг, которые я обязана исполнить ему
все при твоем лицезренье.
- Право, я никогда об этом не думаю.
- Верю! И зачем бы ты стала думать, когда твое сердце нимало не
уязвлено страстью...
- Что ты хочешь сказать? - перебила Мелита, - или, по-твоему, я не
люблю своего мужа?
- Нет; ты любишь Алкея, как мужа, и на мужнину долю этого чувства
довольно; но Алк
касается и даже нимало меня не занимает.
- Это тебя должно занимать!
- Почему?
- Неужели ты не понимаешь?
- Не понимаю, и откровенно скажу, это мне совсем неприятно... Для чего
мне знать эти вести о том, как себя держит Пруденций? Для чего все вы
стараетесь сделать мне все это известным?
- Кто же все, госпожа?
- Например, вдова Ефросина.
- Ага! это понятно. А еще кто, госпожа, говорил с тобой об образе жизни
стыдливого сына Гифаса?
- Представь, мне говорил это муж мой Алкей.
- Сам Алкей?
- Да.
- Он тоже имеет причины.
- Он мне их не сказал.
- И это понятно.
- А мне ничто не понятно, - отвечала Мелита и тотчас же добавила с
доброй улыбкой: - а если Мармэ известно более, чем ее госпоже, то это
потому, что тут, верно, есть что-нибудь, что касается больше Мармэ, чем
Мелиты.
- О, совсем наоборот, - так же с улыбкой отвечала Марема, - не я, а ты,
моя госпожа, живешь в целомудренном сердце невинного Пруденция.
- Что говоришь ты!.. Опомнись, что ты сказала, Марема!
- Я сказала только то, что для меня очевидно и что как раз так и есть,
как я сказала. И поверь мне, госпожа, что это не мне одной кажется так.
- Кто же еще смеет так думать?
- Смеет!.. Ты смешно говоришь: для чего тут особая смелость? Всякий,
даже против желания, должен подумать о том, что перед ним является с такой
же очевидностью, как страстная влюбленность в тебя невинного Пруденция.
- Ты клевещешь разом на всех нас, Мармэ, и я бы хотела, чтобы ты
выпустила это из своей головы и никогда более к подобному разговору не
возвращалась.
- Запретить говорить мне ты можешь, и я буду тебе повиноваться, но
"выпустить из головы"... Нет, ты требуешь невозможного дела!.. И притом,
если я буду молчать, я не открою тебе всего, что угрожает...
- Кому?
- Кому? Странный вопрос! Всем, кто тебе дорог:
Алкею, Мелите, вдове Ефросине и самому невинному Пруденцию, который не
может жить долго без перелома в душе его, если не произойдет отвлечения его
мыслей куда-нибудь вдаль от всего, что слилось для него в одном сладостном
звуке твоего имени. О госпожа! Или ты в самом деле дитя, несмотря на
довольно долгие годы замужества с Алкеем, или же ты самая большая и искусная
притворщица в свете!.. Разве не видишь ты, как он глядит на тебя, так, что
всякому видно, что он постоянно весь полон тобою...
- Я этого не вижу.
- Ты не видишь, но вижу я, и видит мать его, вдова Ефросина, у которой
он спит, положив голову ей на колени, а уста его в тихом бреду произносят
шепотом сладчайшее слово: "Мелита"... Вдова Ефросина тоже ведь женщина, и
она не может не догадаться, что это значит... Я думаю, что если бы твой муж,
засыпая у тебя на коленях, стал тихо шептать имя посторонней женщины, то
хотя бы это имя значило не более, чем имя Маремы, - ты бы догадалась, что
господин мой зовет меня не для таких услуг, которые я обязана исполнить ему
все при твоем лицезренье.
- Право, я никогда об этом не думаю.
- Верю! И зачем бы ты стала думать, когда твое сердце нимало не
уязвлено страстью...
- Что ты хочешь сказать? - перебила Мелита, - или, по-твоему, я не
люблю своего мужа?
- Нет; ты любишь Алкея, как мужа, и на мужнину долю этого чувства
довольно; но Алк