Он принял это спокойно, как
человек, у которого совесть чиста и которому нечего опасаться рассказать
перед всеми о том, что случилось.
Он поблагодарил жену за то, что она приняла на себя тяжесть объявления
горя вдове Ефросине, и уснул крепким сном в объятиях Мелиты. Но его крепкий
сон, однако, не раз прерывался какой-то тревогой, и дремотный голос Алкея
прямо на ухо Мелите называл имя Пруденция.
IV
Люди селения собрались у пристани и сели одни на желтом песке, а другие
на серых камнях, а вдову Ефросину посадили на опрокинутую лодку, и тут же у
ног ее сел красивый сын ее, невинный Пруденций. И мать и сын были босы и в
печальных одеждах с неподрубленным краем. Посредине круга, который
образовали собою люди, усевшиеся перед опрокинутой лодкой, на которой
поместили Ефросину, стоял Алкей и рассказывал, как было дело, что напали на
них в море неизвестные люди и одолели их и товар их заграбили, а Гифаса
убили и бросили в море.
Словом, Алкей сказал людям то же самое, что раньше сказал он жене, и
рассказ его на всех произвел такое же неясное впечатление, как на Мелиту. И
когда речь Алкея была кончена, все мужчины остались на время в молчании, а
потом один из них, самый старейший в селении, молвил:
- Я бы так рассудил, что в море бывают всякие беды, и что случилось с
Гифасом, того уж теперь не поправить, а надобно думать о вдове Ефросине и об
отроке, сыне Гифаса, которые остались в живых и которых здесь видим все
перед собою, босых и в печальных одеждах с неподрубленным краем. Пусть,
находясь нынче в царстве теней, Гифас не будет смущаться за то, что здесь
будет с ними и с их достоянием, которого нам нельзя разделить безобидно
между Алкеем и сыном Гифаса. Пусть все, что у них вместное было там, и
останется общим, пока отрок Пруденций достигнет возраста мужа, и тогда они
сами разделятся с Алкеем, а до тех пор пусть все по-старому останется
вместе, и кораблей и товары, где они что поместили на время на пристанях
дальних.
В людях прокатило рокотом тихим:
- Да, это самое лучшее. Все так согласны, и пусть так и будет, ежели
только вдова Ефросина на это согласна.
Вдова сидела с поникшей головою и отвечала:
- Я горем убита и полагаюсь на общее мнение. Тогда все решили, что
Алкей должен взять к себе в дело Пруденция и обучить его торговле и всей
морской жизни, а когда Пруденций придет в возраст, тогда с ним разделить
все, что нажито вместе с Гифасом и что вперед им придется еще к нажитому
прибавить.
Против этого только вдова Ефросина заметила, что сын ее еще очень
молод, чтобы вверять его морю и обрекать на все случайности; но Пруденций
едва это услышал, как сам стал проситься, чтобы мать его отпустила с Алкеем,
и вдова Ефроснна, согласилась его отпустить, а Алкей не имел никаких
оснований для того, чтобы уклониться от приема Пруденция, подал ему руку и
сказал:
- Клянуся богами, я рад, что люди решили, чтобы ты стал мне товарищем
вместо своего отца. А тебе, госпожа Ефросина, я здесь обещаю пред всеми
людьми и пред небом, что я всегда буду помнить, как тебе дорог твой
единственный сын, и стану жалеть и беречь его юные силы. Ты же не бойся: и
море не всегда ведь сурово - оно часто даже хранит от зол человека, особенно
юность, в пору которой скоро вступит Пруденцнй; воздух и море дадут ему
крепость мышц и смело
человек, у которого совесть чиста и которому нечего опасаться рассказать
перед всеми о том, что случилось.
Он поблагодарил жену за то, что она приняла на себя тяжесть объявления
горя вдове Ефросине, и уснул крепким сном в объятиях Мелиты. Но его крепкий
сон, однако, не раз прерывался какой-то тревогой, и дремотный голос Алкея
прямо на ухо Мелите называл имя Пруденция.
IV
Люди селения собрались у пристани и сели одни на желтом песке, а другие
на серых камнях, а вдову Ефросину посадили на опрокинутую лодку, и тут же у
ног ее сел красивый сын ее, невинный Пруденций. И мать и сын были босы и в
печальных одеждах с неподрубленным краем. Посредине круга, который
образовали собою люди, усевшиеся перед опрокинутой лодкой, на которой
поместили Ефросину, стоял Алкей и рассказывал, как было дело, что напали на
них в море неизвестные люди и одолели их и товар их заграбили, а Гифаса
убили и бросили в море.
Словом, Алкей сказал людям то же самое, что раньше сказал он жене, и
рассказ его на всех произвел такое же неясное впечатление, как на Мелиту. И
когда речь Алкея была кончена, все мужчины остались на время в молчании, а
потом один из них, самый старейший в селении, молвил:
- Я бы так рассудил, что в море бывают всякие беды, и что случилось с
Гифасом, того уж теперь не поправить, а надобно думать о вдове Ефросине и об
отроке, сыне Гифаса, которые остались в живых и которых здесь видим все
перед собою, босых и в печальных одеждах с неподрубленным краем. Пусть,
находясь нынче в царстве теней, Гифас не будет смущаться за то, что здесь
будет с ними и с их достоянием, которого нам нельзя разделить безобидно
между Алкеем и сыном Гифаса. Пусть все, что у них вместное было там, и
останется общим, пока отрок Пруденций достигнет возраста мужа, и тогда они
сами разделятся с Алкеем, а до тех пор пусть все по-старому останется
вместе, и кораблей и товары, где они что поместили на время на пристанях
дальних.
В людях прокатило рокотом тихим:
- Да, это самое лучшее. Все так согласны, и пусть так и будет, ежели
только вдова Ефросина на это согласна.
Вдова сидела с поникшей головою и отвечала:
- Я горем убита и полагаюсь на общее мнение. Тогда все решили, что
Алкей должен взять к себе в дело Пруденция и обучить его торговле и всей
морской жизни, а когда Пруденций придет в возраст, тогда с ним разделить
все, что нажито вместе с Гифасом и что вперед им придется еще к нажитому
прибавить.
Против этого только вдова Ефросина заметила, что сын ее еще очень
молод, чтобы вверять его морю и обрекать на все случайности; но Пруденций
едва это услышал, как сам стал проситься, чтобы мать его отпустила с Алкеем,
и вдова Ефроснна, согласилась его отпустить, а Алкей не имел никаких
оснований для того, чтобы уклониться от приема Пруденция, подал ему руку и
сказал:
- Клянуся богами, я рад, что люди решили, чтобы ты стал мне товарищем
вместо своего отца. А тебе, госпожа Ефросина, я здесь обещаю пред всеми
людьми и пред небом, что я всегда буду помнить, как тебе дорог твой
единственный сын, и стану жалеть и беречь его юные силы. Ты же не бойся: и
море не всегда ведь сурово - оно часто даже хранит от зол человека, особенно
юность, в пору которой скоро вступит Пруденцнй; воздух и море дадут ему
крепость мышц и смело