трупа, стоял на полу, В ногах его горела свеча.
Остальная комната была темна, и темнота эта ощущалась по мере удаления от
гроба, так что у дверей из гостиной, чрез которые ожидали вдову, было совсем
черно.
Панихида была отпета; священник стоял в траурной ризе и не знал, что
ему делать, дьякон подувал в кадило и, размахивая им, немилосердно пускал в
без того наполняющий залу ладанный дым. Чиновники покашливали, почетные
дворовые люди, явившиеся на положение во гроб, шептались: вдова не являлась.
С ней происходило нечто странное: она боялась видеть мертвого мужа,
боялась не суеверным страхом, каким мертвец отпугивает от себя простодушного
человека, а страхом почти сознательной и неотразимой естественной опасности.
Корень этого страха крылся, однако, в чем-то близком к
суевериюГлафира-нигилистка и Глафира-спиритка не верила ни в Бога, ни в
духовное начало человека, но игра в спиритизм, заставлявшая для вида
рассуждать о независимой природе духа, развила в ней нечто такое, что она
могла принимать как казнь за свое шарлатанство. К ней против ее воли
пристало нечто такое, от чего она никак не могла отвязаться. Это ее сначала
смешило и занимало, потом стало досадовать и путать, наконец даже минутами
пугать. На ней оправдывались слова Альберта Великого, что на свете нет
человека, совсем недоступного страху сверхъестественного.
Она верила, что злодейство, к которому она стремилась, не пройдет ей
безнаказанно, по какому-то такому же неотразимому закону, по какому,
например, она неудержимо довершила это злодейство, утратив охоту к его
довершению.
С той самой поры, когда простучали колеса экипажа, на котором ее муж
отъезжал в лес с Жозефом и с Гордановым, Глафира Васильевна еще ни на минуту
не отдохнула от овладевшего ею тревожного чувства. Ей поминутно казалось,
что ее кто-то куда-то зовет, кто-то о чем-то спрашивает, кто-то
перешептывается на ее счет, и то вблизи тихо смеется, то где-то далеко
заливается громким зловещим хохотом. Глафира, разумеется, не допускала тут
ничего сверхъестественного и знала, что это нервы шалят, но тем не менее ей
надоедало, что чуть только она хоть на минуту остается одна, как сейчас же
начинает чувствовать у себя за спиной какое-то беззвучное шмыганье, какое-то
сильное в плавное движение каких-то теней. Она слышала различные изменения в
этих движениях: тени то медленно плыли, то вдруг неслись быстро, быстро
летели одна за другой и исчезали, как будто таяли в темных углах или уходили
сквозь стены.
Она искала облегчения в сообществе Синтяниной и Веры, остававшихся
здесь ради похорон Ларисы, так как, по ходатайству услужливого Ропшина,
самоубийцу разрешено было похоронить по христианскому обряду. Глафира не
обращала внимания, что обе эти женщины не могли питать к ней ни уважения, ни
дружбы: она с ними не расставалась; но в то время, когда ей надлежало сойти
в зад, где ее ждали к панихиде, обе Синтянины занимались телом Лары, и
потому Глафира Васильевна потребовала, чтоб се проводил Ропшин.
Предшествуемые лакеем со свечой в руках, они сошли вниз и, пройдя ряд
темных комнат, приблизились к двери, которая соединяла зал с гостиной. Лакей
взялся за дверную ручку и повернул ее, но дверь не поддавалась. Он употребил
усилие, но тщетно; ему взялся помогать Ропшин, но дверь все-таки оставалась
неподвижн
Остальная комната была темна, и темнота эта ощущалась по мере удаления от
гроба, так что у дверей из гостиной, чрез которые ожидали вдову, было совсем
черно.
Панихида была отпета; священник стоял в траурной ризе и не знал, что
ему делать, дьякон подувал в кадило и, размахивая им, немилосердно пускал в
без того наполняющий залу ладанный дым. Чиновники покашливали, почетные
дворовые люди, явившиеся на положение во гроб, шептались: вдова не являлась.
С ней происходило нечто странное: она боялась видеть мертвого мужа,
боялась не суеверным страхом, каким мертвец отпугивает от себя простодушного
человека, а страхом почти сознательной и неотразимой естественной опасности.
Корень этого страха крылся, однако, в чем-то близком к
суевериюГлафира-нигилистка и Глафира-спиритка не верила ни в Бога, ни в
духовное начало человека, но игра в спиритизм, заставлявшая для вида
рассуждать о независимой природе духа, развила в ней нечто такое, что она
могла принимать как казнь за свое шарлатанство. К ней против ее воли
пристало нечто такое, от чего она никак не могла отвязаться. Это ее сначала
смешило и занимало, потом стало досадовать и путать, наконец даже минутами
пугать. На ней оправдывались слова Альберта Великого, что на свете нет
человека, совсем недоступного страху сверхъестественного.
Она верила, что злодейство, к которому она стремилась, не пройдет ей
безнаказанно, по какому-то такому же неотразимому закону, по какому,
например, она неудержимо довершила это злодейство, утратив охоту к его
довершению.
С той самой поры, когда простучали колеса экипажа, на котором ее муж
отъезжал в лес с Жозефом и с Гордановым, Глафира Васильевна еще ни на минуту
не отдохнула от овладевшего ею тревожного чувства. Ей поминутно казалось,
что ее кто-то куда-то зовет, кто-то о чем-то спрашивает, кто-то
перешептывается на ее счет, и то вблизи тихо смеется, то где-то далеко
заливается громким зловещим хохотом. Глафира, разумеется, не допускала тут
ничего сверхъестественного и знала, что это нервы шалят, но тем не менее ей
надоедало, что чуть только она хоть на минуту остается одна, как сейчас же
начинает чувствовать у себя за спиной какое-то беззвучное шмыганье, какое-то
сильное в плавное движение каких-то теней. Она слышала различные изменения в
этих движениях: тени то медленно плыли, то вдруг неслись быстро, быстро
летели одна за другой и исчезали, как будто таяли в темных углах или уходили
сквозь стены.
Она искала облегчения в сообществе Синтяниной и Веры, остававшихся
здесь ради похорон Ларисы, так как, по ходатайству услужливого Ропшина,
самоубийцу разрешено было похоронить по христианскому обряду. Глафира не
обращала внимания, что обе эти женщины не могли питать к ней ни уважения, ни
дружбы: она с ними не расставалась; но в то время, когда ей надлежало сойти
в зад, где ее ждали к панихиде, обе Синтянины занимались телом Лары, и
потому Глафира Васильевна потребовала, чтоб се проводил Ропшин.
Предшествуемые лакеем со свечой в руках, они сошли вниз и, пройдя ряд
темных комнат, приблизились к двери, которая соединяла зал с гостиной. Лакей
взялся за дверную ручку и повернул ее, но дверь не поддавалась. Он употребил
усилие, но тщетно; ему взялся помогать Ропшин, но дверь все-таки оставалась
неподвижн