ился". "А, я знаю, кто ты: ты
Светозар Водопьянов", - подумала в ответ ему
Глафира и с этим проснулась.
Непродолжительный, но крепкий сон и это тихое сновидение ее успокоили:
она не захотела долее оставаться в постели и сошла вниз навестить гроб.
Утро еще чуть намечивалось на небе, в комнатах было темно, но люди уже
встали и шла уборка: в зале при покойнике был один дьячок; он зевал
предрассветной зевотой и едва бормотал. Глафира Васильевна постояла,
поклонилась гробу и ушла бодрая, крепкая и успокоенная. Нервы ее окрепли, и
страхи смело как рукой. Через два часа был вынос в церковь. Утро ободняло и
перешло в красный и морозный день; готовился вынос; собрался народ - все
собралось в порядке; вдова снова сошла в зал. Священники облачились, у
чтецкого аналоя стоял Сид и молился, читая без книги: "Расторгнем узы их и
отвержем от нас иго их. Живый на небеси посмеется им и Господь поругается
им". Сид был тих сам и точно утешал покойного в последние минуты его
пребывания в доме Гроб подняли и понесли: шествие тронулось, и в нем
оказался участвующим и Горданов. Он шел издали и не искал случая подойти к
Глафире.
Вот и храм: небольшая сельская церковь переполнилась людьми и воздух в
ней, несмотря на довольно высокий купол, стал нестерпимо густ; солнце било
во все окна и играло на хрусталях горящего паникадила, становилось не только
тепло, но даже жарко и душно, головы начинали болеть от смешанного запаха
трупа, ладана, лаптя, суконной онучи и квашеной овчины. Чем долее, тем это
становилось несноснее, и когда при отпевании все наполнявшие церковь взяли в
руки зажженные свечи, Глафире стало казаться, что в насыщающемся дымом
воздухе как будто опять что-то носилось и веяло. Привычные головы и
спокойная совесть еще кое-как переносили эту удушающую атмосферу, но Глафира
совсем была готова упасть. Она не раз хотела выйти, но боялась выдать себя
этим кому-то и в чем-то, а через несколько времени она была уже до такой
степени вновь подавлена и расстроена, что не понимала самых простых явлений:
сторож полез было по лесенке, чтоб открыть окно, но лесенка была плоха, и
он, не долезши, упал. Глафире казалось, что это так и следует. В народе
заговорили, что "он не пущает": ее интересовало, кто это "он". В отпевании
она только слышала возгласы: "Боже духов и всякие плоти", "паки и паки" и
опять слова: "Боже духов и всякие плоти" и опять "паки и паки" и еще и еще
"Боже духов!" и "увы мне, увы, земля я и пепел; поношенье и прах",. Ужасно,
тяжко, невыносимо до крайности: лоб ломит, силы оставляют, а тут вдруг
куда-то всеобщая тяга; в тесноте пред Глафирой расчистилось место: между ею
и гробом уже нет никого, ее шлют, ей шепчут: подходите, идите проститься!
Вокруг гроба пустое, свободное место: Глафира оглядывалась и увидала по
ту сторону гроба Горданова. Он как будто хотел ей что-то сказать глазами,
как будто звал ее скорее подходить или, напротив, предостерегал не подходить
вовсе - не разберешь. Меж тем мертвец ждал ее лежа с закрытым лицом и с
отпущением в связанных платком руках. Надо было идти, и Глафира сделала уже
шаг, как вдруг ее обогнал пьяный Сид; он подскочил к покойнику со своими
"расписками" и начал торопливо совать ему в руки, приговаривая:
- На, тебе, на; я добрый раб, я тебя прощаю!
Сида потянули назад, но он не подавался и, крепко держась одною р
Светозар Водопьянов", - подумала в ответ ему
Глафира и с этим проснулась.
Непродолжительный, но крепкий сон и это тихое сновидение ее успокоили:
она не захотела долее оставаться в постели и сошла вниз навестить гроб.
Утро еще чуть намечивалось на небе, в комнатах было темно, но люди уже
встали и шла уборка: в зале при покойнике был один дьячок; он зевал
предрассветной зевотой и едва бормотал. Глафира Васильевна постояла,
поклонилась гробу и ушла бодрая, крепкая и успокоенная. Нервы ее окрепли, и
страхи смело как рукой. Через два часа был вынос в церковь. Утро ободняло и
перешло в красный и морозный день; готовился вынос; собрался народ - все
собралось в порядке; вдова снова сошла в зал. Священники облачились, у
чтецкого аналоя стоял Сид и молился, читая без книги: "Расторгнем узы их и
отвержем от нас иго их. Живый на небеси посмеется им и Господь поругается
им". Сид был тих сам и точно утешал покойного в последние минуты его
пребывания в доме Гроб подняли и понесли: шествие тронулось, и в нем
оказался участвующим и Горданов. Он шел издали и не искал случая подойти к
Глафире.
Вот и храм: небольшая сельская церковь переполнилась людьми и воздух в
ней, несмотря на довольно высокий купол, стал нестерпимо густ; солнце било
во все окна и играло на хрусталях горящего паникадила, становилось не только
тепло, но даже жарко и душно, головы начинали болеть от смешанного запаха
трупа, ладана, лаптя, суконной онучи и квашеной овчины. Чем долее, тем это
становилось несноснее, и когда при отпевании все наполнявшие церковь взяли в
руки зажженные свечи, Глафире стало казаться, что в насыщающемся дымом
воздухе как будто опять что-то носилось и веяло. Привычные головы и
спокойная совесть еще кое-как переносили эту удушающую атмосферу, но Глафира
совсем была готова упасть. Она не раз хотела выйти, но боялась выдать себя
этим кому-то и в чем-то, а через несколько времени она была уже до такой
степени вновь подавлена и расстроена, что не понимала самых простых явлений:
сторож полез было по лесенке, чтоб открыть окно, но лесенка была плоха, и
он, не долезши, упал. Глафире казалось, что это так и следует. В народе
заговорили, что "он не пущает": ее интересовало, кто это "он". В отпевании
она только слышала возгласы: "Боже духов и всякие плоти", "паки и паки" и
опять слова: "Боже духов и всякие плоти" и опять "паки и паки" и еще и еще
"Боже духов!" и "увы мне, увы, земля я и пепел; поношенье и прах",. Ужасно,
тяжко, невыносимо до крайности: лоб ломит, силы оставляют, а тут вдруг
куда-то всеобщая тяга; в тесноте пред Глафирой расчистилось место: между ею
и гробом уже нет никого, ее шлют, ей шепчут: подходите, идите проститься!
Вокруг гроба пустое, свободное место: Глафира оглядывалась и увидала по
ту сторону гроба Горданова. Он как будто хотел ей что-то сказать глазами,
как будто звал ее скорее подходить или, напротив, предостерегал не подходить
вовсе - не разберешь. Меж тем мертвец ждал ее лежа с закрытым лицом и с
отпущением в связанных платком руках. Надо было идти, и Глафира сделала уже
шаг, как вдруг ее обогнал пьяный Сид; он подскочил к покойнику со своими
"расписками" и начал торопливо совать ему в руки, приговаривая:
- На, тебе, на; я добрый раб, я тебя прощаю!
Сида потянули назад, но он не подавался и, крепко держась одною р