укой
за край гроба, держал и тормошил окостеневшие руки, пока всунул детские
записочки покойного, которые считал его "расписками".
Горданов воспользовался этим моментом; он вскочил на ступень катафалка
с тем, чтобы вынуть из рук мертвеца кощунственное отпущение Сида и тем
облегчить прощание Глафире, которая в эту же минуту поднялась на ступень с
другой стороны гроба. Но лишь только они выровнялись друг против друга, как
платок, которым были связаны окоченевшие руки покойника, будучи раздерган
Сидом, совсем развязался и мертвец пред глазами всех собравшихся в церкви
людей раскинул наотмашь руки...
- Это не я! Это он! - воскликнула Глафира, падая без чувств на пол.
Ее подняли и понесли к дверям. Вынеся на воздух, ее посадили на цоколе
и стали заботиться привести в чувство, а между тем погребение было окончено
и могила зарывалась.
Горданов в это время ни на минуту не отступал от Глафиры: он зорко за
нею следил и боялся ее первого слова, когда она придет в чувство, и имел
основание этого бояться. Новая опасность угрожала ему в лице маленькой
глухонемой дочери Синтянина, которая, стоя здесь же, между отцом и
Ворошиловым, держала в руках хлыст Глафиры с аквамариновой ручкой. Откуда
мог взяться в ее руках этот хлыст, бывший с Гордановым в лесу во время
убийства и там же невозвратно потерянный и занесенный снегом?
Горданов терял самообладание, заметив, что глухонемая смотрит на него
как-то не только особенно, но даже, неуместно пристально, и вдруг начинает к
нему приступать.
- Чего ей нужно? Что такое она хочет сделать?
Он невольно попятился назад, а глухонемая, делая знаки отцу и показывая
на Горданова, подавила пуговку в ручке хлыстика и, выдернув оттуда потайной
трехгранный стилет, бросила хлыст и стилет к ногам Горданова.
- Господи, трехгранная рана открыта! - воскликнул Ворошилов, поднимая и
показывая трехгранный стилет, на котором кровь засохла вдоль всех граней. -
Это, если я не ошибаюсь, вещь вдовы покойника.
- Нет, нет, это не моя вещь, - простонала, приходя в чувство, Глафира.
- Это... это... - продолжала она, отодвигаясь от Горданова, - я это давно
отдала.
- Кому-с?
- Ему. - Она указала на Горданова.
Ворошилов вынул из кармана сложенный лист бумаги и, подавая его одному
из главных следователей, проговорил:
- Вы здесь изволите увидать полномочия, по которым я прошу вас сейчас
же арестовать и отослать в острог вдову Бодростину и господина Горданова.
Горданов и Глафира только переглянулись.
- Вы Карташов? - прошептал следователь.
- Да, тот, о ком здесь пишется
- Ваше требование будет исполнено. Взять их!
Глафира и Горданов были арестованы, а Ворошилов, или Карташов, обратясь
к унылым мужикам, проговорил:
- Молитесь Богу, ребята, правда будет открыта!
- Подай, Господи, - дохнула толпа и начала благодарно креститься и
окружать со всех сторон глухонемую девочку, которая дрожала и искала глазами
мачеху.
ЭПИЛОГ
Происшествие на похоронах получило быстрейшую огласку. За эффектом
этого события были позабыты и схороненная Лариса, и заключенники Форов и
Евангел, а целая масса мелочей остались вовсе незамеченными. Так, между
прочим, прошла незамеченною смерть старика Сида, который, переживая своего
Ирода и увидав поношение Иродиады, упился на кухне вином и, идучи домой,
сбился с дороги и попал в к
за край гроба, держал и тормошил окостеневшие руки, пока всунул детские
записочки покойного, которые считал его "расписками".
Горданов воспользовался этим моментом; он вскочил на ступень катафалка
с тем, чтобы вынуть из рук мертвеца кощунственное отпущение Сида и тем
облегчить прощание Глафире, которая в эту же минуту поднялась на ступень с
другой стороны гроба. Но лишь только они выровнялись друг против друга, как
платок, которым были связаны окоченевшие руки покойника, будучи раздерган
Сидом, совсем развязался и мертвец пред глазами всех собравшихся в церкви
людей раскинул наотмашь руки...
- Это не я! Это он! - воскликнула Глафира, падая без чувств на пол.
Ее подняли и понесли к дверям. Вынеся на воздух, ее посадили на цоколе
и стали заботиться привести в чувство, а между тем погребение было окончено
и могила зарывалась.
Горданов в это время ни на минуту не отступал от Глафиры: он зорко за
нею следил и боялся ее первого слова, когда она придет в чувство, и имел
основание этого бояться. Новая опасность угрожала ему в лице маленькой
глухонемой дочери Синтянина, которая, стоя здесь же, между отцом и
Ворошиловым, держала в руках хлыст Глафиры с аквамариновой ручкой. Откуда
мог взяться в ее руках этот хлыст, бывший с Гордановым в лесу во время
убийства и там же невозвратно потерянный и занесенный снегом?
Горданов терял самообладание, заметив, что глухонемая смотрит на него
как-то не только особенно, но даже, неуместно пристально, и вдруг начинает к
нему приступать.
- Чего ей нужно? Что такое она хочет сделать?
Он невольно попятился назад, а глухонемая, делая знаки отцу и показывая
на Горданова, подавила пуговку в ручке хлыстика и, выдернув оттуда потайной
трехгранный стилет, бросила хлыст и стилет к ногам Горданова.
- Господи, трехгранная рана открыта! - воскликнул Ворошилов, поднимая и
показывая трехгранный стилет, на котором кровь засохла вдоль всех граней. -
Это, если я не ошибаюсь, вещь вдовы покойника.
- Нет, нет, это не моя вещь, - простонала, приходя в чувство, Глафира.
- Это... это... - продолжала она, отодвигаясь от Горданова, - я это давно
отдала.
- Кому-с?
- Ему. - Она указала на Горданова.
Ворошилов вынул из кармана сложенный лист бумаги и, подавая его одному
из главных следователей, проговорил:
- Вы здесь изволите увидать полномочия, по которым я прошу вас сейчас
же арестовать и отослать в острог вдову Бодростину и господина Горданова.
Горданов и Глафира только переглянулись.
- Вы Карташов? - прошептал следователь.
- Да, тот, о ком здесь пишется
- Ваше требование будет исполнено. Взять их!
Глафира и Горданов были арестованы, а Ворошилов, или Карташов, обратясь
к унылым мужикам, проговорил:
- Молитесь Богу, ребята, правда будет открыта!
- Подай, Господи, - дохнула толпа и начала благодарно креститься и
окружать со всех сторон глухонемую девочку, которая дрожала и искала глазами
мачеху.
ЭПИЛОГ
Происшествие на похоронах получило быстрейшую огласку. За эффектом
этого события были позабыты и схороненная Лариса, и заключенники Форов и
Евангел, а целая масса мелочей остались вовсе незамеченными. Так, между
прочим, прошла незамеченною смерть старика Сида, который, переживая своего
Ирода и увидав поношение Иродиады, упился на кухне вином и, идучи домой,
сбился с дороги и попал в к