е это?
- А что? разве у вас болит еще рука?
- Вы отгадали: у меня болит рука.
- То-то вы ее носили на подвязке, ну, да ничего: видите вы эту вещь? -
спросил он, показывая Горданову хорошо знакомый ему складной ножик,
найденный на столе возле бодростинского трупа.
Горданов нервно отдернул руку.
- Что, вы думали, что я вас уколю?
- Какая глупость!
- Ну, разумеется, - отвечал, не обижаясь, Ворошилов, - я вам только
хотел показать, как иногда ничтожною внезапностью можно смутить самого
правого человека.
- А разве ваш фокус-покус должен служить к тому, чтобы смущать правых?
- Нет, Боже сохрани! А вы знаете ли, откуда мог взяться этот нож возле
трупа? Нет: я вижу по вашим глазам, что вы этого не знаете Этот нож был
нужен тому, кому нужно изменить форму трехгранной ранки на трупе. Однако я
злоупотребляю... вы верно слабы... вы бледнеете.
Горданов вскочил и гордо воскликнул:
- Милостивый государь! Что вы меня штудируете, что ли, или испытываете
на мне свою тонкость?
Но Ворошилов ему не ответил ни слова, а, отвернувшись к окну,
проговорил:
- Ага! вот, я вижу. уже и гробы привезли, - и с этим отправился к двери
и, остановившись на минуту на пороге, добавил: - Ах, знаете-с, я было совсем
и позабыл вам рассказать пресмешной случай.
- Извините, пожалуйста, а я не могу более слышать никаких случаев, я
болен.
Горданов позвал слугу, но Ворошилов все-таки не вышел, а продолжал:
- Нет, ведь это о чем я вспомнил, прямо вас касается. Горданов начал
совсем терять терпение и с нервическим подергиванием лица спросил:
- Что, что такое "меня касается"?
- Да их неумелость.
- Черт знает что такое! О чем, о чем вы говорите?
- Я говорю о нынешних чиновниках, которые...
- Которые? - передразнил Горданов, - да вы представьте себе,
пожалуйста, что я не признаю никаких чиновников на свете.
- Ну, извините меня, а их нельзя отрицать, потому что они суть, ибо они
могут отрицать ваше право свободы.
- Право свободы... Усердно вас прошу, скажите ясно, что вы столь
любезно пришли мне сообщить!
- Ах, вы также, пожалуйста, не беспокойтесь, я уже пока все уладил.
- То есть как... что такое вы уладили?
- Ничего, ничего, вы не беспокойтесь, они со мной захотели
посоветоваться и они вас не тронут, из вашей комнаты... и о Глафире
Васильевне я настоял на том же. До свиданья!
Когда Ворошилов отворил дверь и вышел, провожавший его глазами Горданов
совсем потерялся и остановил изумленные глаза на входившем слуге. Дело было
в том, что Горданов увидал насупротив своей двери часового казака.
- Изволите видеть? - спросил его, затворяя двери, взошедший лакей.
- Скорей мне арники на тряпочку и одеться.
Человек подал то и другое, Горданов оделся, но вместо того, чтобы
выйти, вдруг раздумал и переменил план, сел к столу и написал: "Не знаю, кто
нам изменил, но мы выданы, и я арестован. Расчеты на бунт положительно не
удались. Остается держаться одних подозрений на Висленева. Мою записку прошу
возвратить".
Запечатав эту записку, Горданов велел лакею отнести пакет Глафире
Васильевне и дождаться ответа, и человек, выйдя с этим его посланием с
лестницы, повернул в маленькую, так называемую "разрядную" зальцу, где
прежде Михаил Андреевич занимался хозяйственными распоряж
- А что? разве у вас болит еще рука?
- Вы отгадали: у меня болит рука.
- То-то вы ее носили на подвязке, ну, да ничего: видите вы эту вещь? -
спросил он, показывая Горданову хорошо знакомый ему складной ножик,
найденный на столе возле бодростинского трупа.
Горданов нервно отдернул руку.
- Что, вы думали, что я вас уколю?
- Какая глупость!
- Ну, разумеется, - отвечал, не обижаясь, Ворошилов, - я вам только
хотел показать, как иногда ничтожною внезапностью можно смутить самого
правого человека.
- А разве ваш фокус-покус должен служить к тому, чтобы смущать правых?
- Нет, Боже сохрани! А вы знаете ли, откуда мог взяться этот нож возле
трупа? Нет: я вижу по вашим глазам, что вы этого не знаете Этот нож был
нужен тому, кому нужно изменить форму трехгранной ранки на трупе. Однако я
злоупотребляю... вы верно слабы... вы бледнеете.
Горданов вскочил и гордо воскликнул:
- Милостивый государь! Что вы меня штудируете, что ли, или испытываете
на мне свою тонкость?
Но Ворошилов ему не ответил ни слова, а, отвернувшись к окну,
проговорил:
- Ага! вот, я вижу. уже и гробы привезли, - и с этим отправился к двери
и, остановившись на минуту на пороге, добавил: - Ах, знаете-с, я было совсем
и позабыл вам рассказать пресмешной случай.
- Извините, пожалуйста, а я не могу более слышать никаких случаев, я
болен.
Горданов позвал слугу, но Ворошилов все-таки не вышел, а продолжал:
- Нет, ведь это о чем я вспомнил, прямо вас касается. Горданов начал
совсем терять терпение и с нервическим подергиванием лица спросил:
- Что, что такое "меня касается"?
- Да их неумелость.
- Черт знает что такое! О чем, о чем вы говорите?
- Я говорю о нынешних чиновниках, которые...
- Которые? - передразнил Горданов, - да вы представьте себе,
пожалуйста, что я не признаю никаких чиновников на свете.
- Ну, извините меня, а их нельзя отрицать, потому что они суть, ибо они
могут отрицать ваше право свободы.
- Право свободы... Усердно вас прошу, скажите ясно, что вы столь
любезно пришли мне сообщить!
- Ах, вы также, пожалуйста, не беспокойтесь, я уже пока все уладил.
- То есть как... что такое вы уладили?
- Ничего, ничего, вы не беспокойтесь, они со мной захотели
посоветоваться и они вас не тронут, из вашей комнаты... и о Глафире
Васильевне я настоял на том же. До свиданья!
Когда Ворошилов отворил дверь и вышел, провожавший его глазами Горданов
совсем потерялся и остановил изумленные глаза на входившем слуге. Дело было
в том, что Горданов увидал насупротив своей двери часового казака.
- Изволите видеть? - спросил его, затворяя двери, взошедший лакей.
- Скорей мне арники на тряпочку и одеться.
Человек подал то и другое, Горданов оделся, но вместо того, чтобы
выйти, вдруг раздумал и переменил план, сел к столу и написал: "Не знаю, кто
нам изменил, но мы выданы, и я арестован. Расчеты на бунт положительно не
удались. Остается держаться одних подозрений на Висленева. Мою записку прошу
возвратить".
Запечатав эту записку, Горданов велел лакею отнести пакет Глафире
Васильевне и дождаться ответа, и человек, выйдя с этим его посланием с
лестницы, повернул в маленькую, так называемую "разрядную" зальцу, где
прежде Михаил Андреевич занимался хозяйственными распоряж