взяться, чтобы
разъяснить трехгранную рану.
И когда Горданов в большом затруднении расхаживал по своей комнате, его
еще более изумило то странное обстоятельство, что пред самыми сумерками
господин Ворошилов, незваный, непрошеный, явился его навестить.
У Павла Николаевича даже уши запламенели, а Ворошилов, с своею
кошачьего мягкостью, начинает его внимательнейше расспрашивать о его
здоровье.
- Больны? - начал он. - Чем? Что с вами такое сделалось? Верно
простудились?
- Очень может быть.
- Это ничего нет легче, особенно в эту пору, а тут еще и покоя нет.
- Какой покой!
- Да, а тут еще этот сумасшедший... как его: Висленев, что ли?
- Да, Висленев.
- Помилуйте скажите, какого вздора он на вас наговорил: будто вы все
знали.
- Это меня нимало не беспокоит, а вот досадно, что я нездоров.
- Ну, однако же... все одно к одному... Ворошилов замолчал и начал
врастяжку нюхать табак из своей золотой табакерки.
Горданову не терпелось, и он с нарочитым спокойствием проговорил:
- Что же одно к одному? Что вы этим хотите сказать? Разве меня в
чем-нибудь подозревают?
- Нет, не подозревают, - отвечал, ощелкивая пальцы, Ворошилов, - а
недоумевают, с чего и с кого начать, да и где начало-то - не видят.
- А ваше какое же мнение: где начало?
- Да, по моему мнению, оно должно крыться еще в московской кончине
племянника Бодростина: это событие престранное. Я о нем разбеседовался с
Висленевым... Разумеется, мое дело сторона, а так от нечего делать
разболтался; он говорит: "я знаю: его Горданов у цыган отравил".
- Экой болван!
- И я говорю. Я не имею чести вас много знать, но...
- А что же далее-с?
- Ну, потом смерть этого княжеского управителя, как его?.. Ну, как бишь
его звали-то?
- Светозар Водопьянов, - был точно такой же идиот, как и Висленев.
- Вот именно! Вы прекрасно сказали, Светозар Водопьянов. Но это эпизод
самый простейший: его убили по ошибке...
- Вы так думаете?
- Ну конечно; а теперь Бодростин лег, уж это поправка.
- Но кому же была нужна эта поправка?
- А вот в этом и весь вопрос. Крайне сомнительно, чтоб это были
мужики...
- Но вы разве не полагаете, что в народе против Бодростина было
действительно враждебное возбуждение?
- О, нет! Я совершенно вашего мнения: в народе возбуждение было, но
кому оно было нужно?
- Кому? вот прекрасный вопрос. Социализм в воздухе носится: им каждый
дурак бредит.
- Пожалуй, что вы и правы, но кто же здесь из социалистов?
- А Висленев.
- Но ведь он сумасшедший.
- Так что же такое?
- Ну, уж где сумасшедшему вести такое дело? Нет, должно быть совсем
иное лицо, которое всем руководило и которому нужна была эта последняя
поправка, и на это есть указание, кому она была нужна.
- Ну, если есть указание, тогда это другое дело; но что же это за
указание?
- Да, совсем ясное указание, при котором не нужно уже много ума, чтобы
добраться до истины. Чиновникам бы я этого не сказал, но вам, так как мы
ведем простой разговор, я скажу.
- Сделайте милость: это очень любопытно.
- Довольно простой маленький фокус, и я его вам фокусом и объясню:
позвольте мне ваши руки?
Горданов нехотя подал Ворошилову свою правую руку.
- Нет, вы обе позвольте.
- На что ж
разъяснить трехгранную рану.
И когда Горданов в большом затруднении расхаживал по своей комнате, его
еще более изумило то странное обстоятельство, что пред самыми сумерками
господин Ворошилов, незваный, непрошеный, явился его навестить.
У Павла Николаевича даже уши запламенели, а Ворошилов, с своею
кошачьего мягкостью, начинает его внимательнейше расспрашивать о его
здоровье.
- Больны? - начал он. - Чем? Что с вами такое сделалось? Верно
простудились?
- Очень может быть.
- Это ничего нет легче, особенно в эту пору, а тут еще и покоя нет.
- Какой покой!
- Да, а тут еще этот сумасшедший... как его: Висленев, что ли?
- Да, Висленев.
- Помилуйте скажите, какого вздора он на вас наговорил: будто вы все
знали.
- Это меня нимало не беспокоит, а вот досадно, что я нездоров.
- Ну, однако же... все одно к одному... Ворошилов замолчал и начал
врастяжку нюхать табак из своей золотой табакерки.
Горданову не терпелось, и он с нарочитым спокойствием проговорил:
- Что же одно к одному? Что вы этим хотите сказать? Разве меня в
чем-нибудь подозревают?
- Нет, не подозревают, - отвечал, ощелкивая пальцы, Ворошилов, - а
недоумевают, с чего и с кого начать, да и где начало-то - не видят.
- А ваше какое же мнение: где начало?
- Да, по моему мнению, оно должно крыться еще в московской кончине
племянника Бодростина: это событие престранное. Я о нем разбеседовался с
Висленевым... Разумеется, мое дело сторона, а так от нечего делать
разболтался; он говорит: "я знаю: его Горданов у цыган отравил".
- Экой болван!
- И я говорю. Я не имею чести вас много знать, но...
- А что же далее-с?
- Ну, потом смерть этого княжеского управителя, как его?.. Ну, как бишь
его звали-то?
- Светозар Водопьянов, - был точно такой же идиот, как и Висленев.
- Вот именно! Вы прекрасно сказали, Светозар Водопьянов. Но это эпизод
самый простейший: его убили по ошибке...
- Вы так думаете?
- Ну конечно; а теперь Бодростин лег, уж это поправка.
- Но кому же была нужна эта поправка?
- А вот в этом и весь вопрос. Крайне сомнительно, чтоб это были
мужики...
- Но вы разве не полагаете, что в народе против Бодростина было
действительно враждебное возбуждение?
- О, нет! Я совершенно вашего мнения: в народе возбуждение было, но
кому оно было нужно?
- Кому? вот прекрасный вопрос. Социализм в воздухе носится: им каждый
дурак бредит.
- Пожалуй, что вы и правы, но кто же здесь из социалистов?
- А Висленев.
- Но ведь он сумасшедший.
- Так что же такое?
- Ну, уж где сумасшедшему вести такое дело? Нет, должно быть совсем
иное лицо, которое всем руководило и которому нужна была эта последняя
поправка, и на это есть указание, кому она была нужна.
- Ну, если есть указание, тогда это другое дело; но что же это за
указание?
- Да, совсем ясное указание, при котором не нужно уже много ума, чтобы
добраться до истины. Чиновникам бы я этого не сказал, но вам, так как мы
ведем простой разговор, я скажу.
- Сделайте милость: это очень любопытно.
- Довольно простой маленький фокус, и я его вам фокусом и объясню:
позвольте мне ваши руки?
Горданов нехотя подал Ворошилову свою правую руку.
- Нет, вы обе позвольте.
- На что ж