правде существующего порядка и
не позволим... Если закон будет стоять за право наследства, то ничего не
остается как убивать, и мы будем убивать. То есть не наследников, а тех,
которые оставляют, потому что их меньше и их легче искоренить.
В среде людей, окружавших труп и слушавших этот висленевский бред,
пронесся шепот, что "он сумасшедший", но кто-то заметил, что это не мешает
выслушать его рассказ, и как рассказ этот всем казался очень любопытным, то
Жозефа вывели в смежную комнату, и пока медик, оставаясь в зале, зашивал
труп Бодростина, чиновники слушали Жозефовы признания о том, как было дело.
Висленев в одно и то же время и усердно раскрывал историю, и
немилосердно ее путал. Просидев в уединении эту тяжелую ночь, он надумался
облагородить свое поведение, притянув к нему социалистские теории: он, как
мы видели, не только не отрицал того, что хотел смерти Бодростина, но даже
со всею откровенностию объяснял, что он очень рад, что его убили!
- Еще бы! - говорил он, - Бодростин сам по себе был человек, может
быть, и не злой, я этого не отрицаю; он даже делал и мне, и другим кое-какие
одолжения, но мы на это не смотрим, тут нельзя руководиться личными
чувствами. Он был заеден средой: то дворянин, то этакий поганый реалистик с
презрением к народным стремлениям... Я не мог переносить этого его
отвратительного отношения к народным интересам... До того дошел, что мужикам
живого огня не позволял добыть и... и... и издевался над их просьбами! Это
самый этакий гадостный, мелкий реалистик... а я, конечно, стоял на стороне
народа... Я пожертвовал всем... я человек искренний... я даже пожертвовал
моею сестрой, когда это было нужно... Чего же мне было на нем
останавливаться? И потому, когда народ был им недоволен, я сказал мужикам:
"ну, убейте его", они его и убили, как они скоро перебьют и всех, кто
старается отстаивать современные порядки.
Воссев на своего политического коня, Висленев не мог его ни сдержать,
ни направить, куда ему хотелось: истории самого убийства он не разъяснял, а
говорил только, что Бодростина надо было убить, но что он сам его не бил, а
только вырвал у него сигару с огнем, за что его и убил "народ", к интересам
которого покойник не имел-де должного уважения. Крик же свой в комнатах, что
"это я сделал", он относил к тому, что он обличил Бодростина и подвел его
под народный гнев, в чем-де и может удостоверить Горданов, с которым они
ехали вместе и при котором он предупреждал Бодростина, что нехорошо курить
сигару, когда мужики требовали, чтоб огня нигде не было, но Бодростин этим
легкомысленно пренебрег. А что касается его выстрела в Горданова, то он
стрелял потому, что Горданов, известный мерзавец и в жизни, и в теории,
делал ему разные страшные подлости: клеветал на него, соблазнил его сестру,
выставлял его не раз дураком и глупцом и наконец даже давал ему подлый совет
идти к скопцам, а сам хотел жениться на Бодростиной, с которой он, вероятно,
все время состоял в интимных отношениях, между тем как она давно дала
Висленеву обещание, что, овдовев, пойдет замуж не за Горданова. а за него, и
он этим дорожил, потому что хотел ее освободить от среды и имел в виду,
получив вместе с нею состояние, построить школы и завести хорошие библиотеки
и вообще завести много доброго, чего не делал Бодростнн.
На указанное же Висленеву препятст
не позволим... Если закон будет стоять за право наследства, то ничего не
остается как убивать, и мы будем убивать. То есть не наследников, а тех,
которые оставляют, потому что их меньше и их легче искоренить.
В среде людей, окружавших труп и слушавших этот висленевский бред,
пронесся шепот, что "он сумасшедший", но кто-то заметил, что это не мешает
выслушать его рассказ, и как рассказ этот всем казался очень любопытным, то
Жозефа вывели в смежную комнату, и пока медик, оставаясь в зале, зашивал
труп Бодростина, чиновники слушали Жозефовы признания о том, как было дело.
Висленев в одно и то же время и усердно раскрывал историю, и
немилосердно ее путал. Просидев в уединении эту тяжелую ночь, он надумался
облагородить свое поведение, притянув к нему социалистские теории: он, как
мы видели, не только не отрицал того, что хотел смерти Бодростина, но даже
со всею откровенностию объяснял, что он очень рад, что его убили!
- Еще бы! - говорил он, - Бодростин сам по себе был человек, может
быть, и не злой, я этого не отрицаю; он даже делал и мне, и другим кое-какие
одолжения, но мы на это не смотрим, тут нельзя руководиться личными
чувствами. Он был заеден средой: то дворянин, то этакий поганый реалистик с
презрением к народным стремлениям... Я не мог переносить этого его
отвратительного отношения к народным интересам... До того дошел, что мужикам
живого огня не позволял добыть и... и... и издевался над их просьбами! Это
самый этакий гадостный, мелкий реалистик... а я, конечно, стоял на стороне
народа... Я пожертвовал всем... я человек искренний... я даже пожертвовал
моею сестрой, когда это было нужно... Чего же мне было на нем
останавливаться? И потому, когда народ был им недоволен, я сказал мужикам:
"ну, убейте его", они его и убили, как они скоро перебьют и всех, кто
старается отстаивать современные порядки.
Воссев на своего политического коня, Висленев не мог его ни сдержать,
ни направить, куда ему хотелось: истории самого убийства он не разъяснял, а
говорил только, что Бодростина надо было убить, но что он сам его не бил, а
только вырвал у него сигару с огнем, за что его и убил "народ", к интересам
которого покойник не имел-де должного уважения. Крик же свой в комнатах, что
"это я сделал", он относил к тому, что он обличил Бодростина и подвел его
под народный гнев, в чем-де и может удостоверить Горданов, с которым они
ехали вместе и при котором он предупреждал Бодростина, что нехорошо курить
сигару, когда мужики требовали, чтоб огня нигде не было, но Бодростин этим
легкомысленно пренебрег. А что касается его выстрела в Горданова, то он
стрелял потому, что Горданов, известный мерзавец и в жизни, и в теории,
делал ему разные страшные подлости: клеветал на него, соблазнил его сестру,
выставлял его не раз дураком и глупцом и наконец даже давал ему подлый совет
идти к скопцам, а сам хотел жениться на Бодростиной, с которой он, вероятно,
все время состоял в интимных отношениях, между тем как она давно дала
Висленеву обещание, что, овдовев, пойдет замуж не за Горданова. а за него, и
он этим дорожил, потому что хотел ее освободить от среды и имел в виду,
получив вместе с нею состояние, построить школы и завести хорошие библиотеки
и вообще завести много доброго, чего не делал Бодростнн.
На указанное же Висленеву препятст