с Синтяниным вместе?
- Фуй!.. Бог меня оборони! - И майор перекрестился и добавил: - Нет,
теперь нет союзов, а все на ножах!
Но Катерина Астафьевна не слыхала этих последних слов. Она только
видела, что ее муж перекрестился, и, погруженная в свои мысли, не спала всю
ночь, ожидая утра, когда можно будет идти в церковь и потом на смертный бой
с Ларисой.
* ЧАСТЬ ПЯТАЯ *
ТЕМНЫЕ СИЛЫ
Глава первая
Два Вавилона
Пока в маленьком городке люди оживали из мертвых, женились и ссорились,
то улаживая, то расстраивая свои маленькие делишки! Другие герои нашего
рассказа заняты были делами, если не более достойными, то более крупными.
Париж деятельнейшим образом сносился с Петербургом об окончании плана, в
силу которого Бодростина должна была овдоветь, получить всю
благоприобретенную часть мужнина состояния и наградить Горданова своею рукой
и богатством.
Бельэтаж большого дома на Литейной, где жили Михаил Андреевич Бодростин
и Павел Николаевич Горданов, почти ежедневно корреспондировал с небольшим,
но удобным и хорошо меблированным отделением маленького Hotel de Maroc в rue
de Seine {Отель "Марокко" на улице Сены (фр.).}, где обитала Глафира
Васильевна, и наверху, двумя этажами выше над нею, местился в крошечной
мансарде Иосаф Платонович Висленев.
Формы постоянных сношений этих двух ложементов разнообразны и
многоразличны, но по характеру их было ясно, что Париж играет, а Петербург
пляшет под звуки волшебной флейты. Писал ли из Петербурга в Париж Михаил
Андреевич Бодростин или Горданов, или, вероятно многими позабытый,
счастливый чухонец Генрих Ропшин, все выходило одно и то же: резкие и шутли-
вые, даже полунасмешливые письма Бодростина, короткие и загадочные рапорты
Горданова и точные донесения Ропшина, - все это были материалы, при помощи
которых Глафира Васильевна подготовляла постановку последней драмы, которую
она сочинила для своего бенефиса, сама расписав в ней роли. Все шло к тому,
что надо было три раза хлопнуть в ладоши и занавес взовьется, и пред
зрителем совершится акт хитрого и далеко рассчитанного злодейства без
наказания порока и без торжества правды.
Всеобщее нетерпение по ту и по другую сторону завесы давно тихо шепчет
слово "пора" и, наконец, это слово громко произносится самим гением всей
истории, Глафирой.
В самом деле ей пора восторжествовать и успокоиться: ей, может быть,
более чем всем надоели все эти осторожные подходы, личины и маскарад.
Кто не видал Глафиру Васильевну с той поры, как она рассталась с
Гордановым в Москве, тот непременно должен был бы крайне удивиться перемене,
происшедшей в ней в течение ее полугодового отсутствия из России. Житье в
Париже до такой степени ее изменило, что человеку, не очень пристально в нее
вглядывающемуся, даже вовсе не легко было бы ее узнать. Сверкающая красота
ее померкла; глаза, вместо прежнего пламенного, обдающего жаром взгляда,
смотрят только тревожно, остро и подозрительно; у углов губ пролегла тонкая
морщинка; под глазами заметны темноватые круги, и вся кожа, так недавно
вызывавшая у старого Бодростина комплименты ее свежести и аромату,
подцветилась желтоватым янтарным отливом.
Глафира была теперь янтарь, но янтарь забытый, залежавшийся и как будто
утративший всю свою электрическую силу от долгого бездействия. Однако
- Фуй!.. Бог меня оборони! - И майор перекрестился и добавил: - Нет,
теперь нет союзов, а все на ножах!
Но Катерина Астафьевна не слыхала этих последних слов. Она только
видела, что ее муж перекрестился, и, погруженная в свои мысли, не спала всю
ночь, ожидая утра, когда можно будет идти в церковь и потом на смертный бой
с Ларисой.
* ЧАСТЬ ПЯТАЯ *
ТЕМНЫЕ СИЛЫ
Глава первая
Два Вавилона
Пока в маленьком городке люди оживали из мертвых, женились и ссорились,
то улаживая, то расстраивая свои маленькие делишки! Другие герои нашего
рассказа заняты были делами, если не более достойными, то более крупными.
Париж деятельнейшим образом сносился с Петербургом об окончании плана, в
силу которого Бодростина должна была овдоветь, получить всю
благоприобретенную часть мужнина состояния и наградить Горданова своею рукой
и богатством.
Бельэтаж большого дома на Литейной, где жили Михаил Андреевич Бодростин
и Павел Николаевич Горданов, почти ежедневно корреспондировал с небольшим,
но удобным и хорошо меблированным отделением маленького Hotel de Maroc в rue
de Seine {Отель "Марокко" на улице Сены (фр.).}, где обитала Глафира
Васильевна, и наверху, двумя этажами выше над нею, местился в крошечной
мансарде Иосаф Платонович Висленев.
Формы постоянных сношений этих двух ложементов разнообразны и
многоразличны, но по характеру их было ясно, что Париж играет, а Петербург
пляшет под звуки волшебной флейты. Писал ли из Петербурга в Париж Михаил
Андреевич Бодростин или Горданов, или, вероятно многими позабытый,
счастливый чухонец Генрих Ропшин, все выходило одно и то же: резкие и шутли-
вые, даже полунасмешливые письма Бодростина, короткие и загадочные рапорты
Горданова и точные донесения Ропшина, - все это были материалы, при помощи
которых Глафира Васильевна подготовляла постановку последней драмы, которую
она сочинила для своего бенефиса, сама расписав в ней роли. Все шло к тому,
что надо было три раза хлопнуть в ладоши и занавес взовьется, и пред
зрителем совершится акт хитрого и далеко рассчитанного злодейства без
наказания порока и без торжества правды.
Всеобщее нетерпение по ту и по другую сторону завесы давно тихо шепчет
слово "пора" и, наконец, это слово громко произносится самим гением всей
истории, Глафирой.
В самом деле ей пора восторжествовать и успокоиться: ей, может быть,
более чем всем надоели все эти осторожные подходы, личины и маскарад.
Кто не видал Глафиру Васильевну с той поры, как она рассталась с
Гордановым в Москве, тот непременно должен был бы крайне удивиться перемене,
происшедшей в ней в течение ее полугодового отсутствия из России. Житье в
Париже до такой степени ее изменило, что человеку, не очень пристально в нее
вглядывающемуся, даже вовсе не легко было бы ее узнать. Сверкающая красота
ее померкла; глаза, вместо прежнего пламенного, обдающего жаром взгляда,
смотрят только тревожно, остро и подозрительно; у углов губ пролегла тонкая
морщинка; под глазами заметны темноватые круги, и вся кожа, так недавно
вызывавшая у старого Бодростина комплименты ее свежести и аромату,
подцветилась желтоватым янтарным отливом.
Глафира была теперь янтарь, но янтарь забытый, залежавшийся и как будто
утративший всю свою электрическую силу от долгого бездействия. Однако