хотала.
Уличная сцена окрашивалась в свои вековечные грязные краски, но, к
счастию генеральши, занятая бесчувственною Форовой, она не все здесь видела
и еще того менее понимала.
Освободясь от полицейского, майор сделал знак Александре Ивановне,
чтобы она крепче держала его больную жену, а сам тихо и осторожно подвел
лошадь к воротам своего дома, который действительно был всего в двадцати
шагах от места свалки.
Ворота форовского дома не отворялись: они были забиты наглухо в во двор
было невозможно въехать. Катерину Астафьевну приходилось снести на руках, и
Форов исполнил это вместе с теми же двумя солдатами, которые прислужились
ему водой.
Тихо, осторожно и ловко, с опытностию людей, переносивших раненых, они
внесли недышащую Катерину Астафьевну в ее спальню и положили на кровать.
Синтянина была в большом затруднении, и затруднение ее с каждой минутой
все возрастало, потому что с каждою минутой опасность увеличивалась разом в
нескольких местах, где она хотела бы быть и куда влек ее прямой долг, но
Форова была бездыханна, и при ее кипучей душе и не знающих удержу нервах ей
грозила большая опасность.
Генеральша, скрепя сердце, ринулась к больной, расстегнула ей платье и
стала тереть ей уксусом лоб, виски, грудь, а в это же время скороговоркой
расспрашивала Форова о происшедшем.
- За что они дрались?
- Ну, это все после, после, - отвечал майор.
- Но во всяком случае это была дуэль?
- Нет; не дуэль - убийство!
- Прошу вас говорить ясней.
- Это было убийство... самое подлое, самое предательское убийство.
- Но кто же убил?
- Мерзавцы! Разве вы не видите, кто на все способен? ведь за все,
бездельники, берутся, даже уж в спириты лезут: ни от чего отказа, и из всего
выходят целы.
- Подозеров наповал убит?
- Пулей в грудь, под пятое ребро, навылет в спину, но полчаса тому
назад, когда я от него вышел, он еще дышал.
Синтянина благодарно перекрестилась.
- Но все равно, - махнул рукой майор, - рана мертвая.
- И он теперь один?
- Нет, там осталась Лариса.
- Лариса там? Что же с нею, бедной? Форов процедил сквозь зубы:
- Что с ней?.. Рвет волосы, ревет и, стоя на коленях в ногах его
постели, мешает фельдшеру.
- А Горданов?
- Ранен в пятку.
- Да время ль теперь для шуток, Филетер Иваныч?
- Я не шучу. Горданов ранен в пятку.
- Значит, Подозеров стрелял?
- Нимало.
Майор оглянулся и, увидав у двери снова появившегося квартального,
прошептал на ухо генеральше:
- Эту пулю ему, подлецу, я засадил.
- Господи! что же это такое у вас было?
- Ну, что это было? Ничего не было. После узнаете: видите, вон
птаха-квартаха торчит и слушает, а вот и, слава Богу, Торочка оживает! -
молвил
он, заметив движение век у жены.
- Это была бойня! - простонала, едва открывая свои глаза, Форова,
- Ну, Торочка, я и в поход... - заторопился майор и поцеловал женину
руку. Катерина Астафьевна смотрела на него без всякого выражения.
- И я, и я тебя оставлю, Катя, - рванулась Синтянина.
- Иди...но... попроси... ты за него... Ты генеральша... тебя все
примут...
- Ничего не надо, - отказался Форов.
И они с Синтяниной вышли.
- Меня арестуют, - заговорил он, идучи по двору, - дуэль, плевать, три
пятницы молока не есть: а вы... знайте-с, что поп Еванге
Уличная сцена окрашивалась в свои вековечные грязные краски, но, к
счастию генеральши, занятая бесчувственною Форовой, она не все здесь видела
и еще того менее понимала.
Освободясь от полицейского, майор сделал знак Александре Ивановне,
чтобы она крепче держала его больную жену, а сам тихо и осторожно подвел
лошадь к воротам своего дома, который действительно был всего в двадцати
шагах от места свалки.
Ворота форовского дома не отворялись: они были забиты наглухо в во двор
было невозможно въехать. Катерину Астафьевну приходилось снести на руках, и
Форов исполнил это вместе с теми же двумя солдатами, которые прислужились
ему водой.
Тихо, осторожно и ловко, с опытностию людей, переносивших раненых, они
внесли недышащую Катерину Астафьевну в ее спальню и положили на кровать.
Синтянина была в большом затруднении, и затруднение ее с каждой минутой
все возрастало, потому что с каждою минутой опасность увеличивалась разом в
нескольких местах, где она хотела бы быть и куда влек ее прямой долг, но
Форова была бездыханна, и при ее кипучей душе и не знающих удержу нервах ей
грозила большая опасность.
Генеральша, скрепя сердце, ринулась к больной, расстегнула ей платье и
стала тереть ей уксусом лоб, виски, грудь, а в это же время скороговоркой
расспрашивала Форова о происшедшем.
- За что они дрались?
- Ну, это все после, после, - отвечал майор.
- Но во всяком случае это была дуэль?
- Нет; не дуэль - убийство!
- Прошу вас говорить ясней.
- Это было убийство... самое подлое, самое предательское убийство.
- Но кто же убил?
- Мерзавцы! Разве вы не видите, кто на все способен? ведь за все,
бездельники, берутся, даже уж в спириты лезут: ни от чего отказа, и из всего
выходят целы.
- Подозеров наповал убит?
- Пулей в грудь, под пятое ребро, навылет в спину, но полчаса тому
назад, когда я от него вышел, он еще дышал.
Синтянина благодарно перекрестилась.
- Но все равно, - махнул рукой майор, - рана мертвая.
- И он теперь один?
- Нет, там осталась Лариса.
- Лариса там? Что же с нею, бедной? Форов процедил сквозь зубы:
- Что с ней?.. Рвет волосы, ревет и, стоя на коленях в ногах его
постели, мешает фельдшеру.
- А Горданов?
- Ранен в пятку.
- Да время ль теперь для шуток, Филетер Иваныч?
- Я не шучу. Горданов ранен в пятку.
- Значит, Подозеров стрелял?
- Нимало.
Майор оглянулся и, увидав у двери снова появившегося квартального,
прошептал на ухо генеральше:
- Эту пулю ему, подлецу, я засадил.
- Господи! что же это такое у вас было?
- Ну, что это было? Ничего не было. После узнаете: видите, вон
птаха-квартаха торчит и слушает, а вот и, слава Богу, Торочка оживает! -
молвил
он, заметив движение век у жены.
- Это была бойня! - простонала, едва открывая свои глаза, Форова,
- Ну, Торочка, я и в поход... - заторопился майор и поцеловал женину
руку. Катерина Астафьевна смотрела на него без всякого выражения.
- И я, и я тебя оставлю, Катя, - рванулась Синтянина.
- Иди...но... попроси... ты за него... Ты генеральша... тебя все
примут...
- Ничего не надо, - отказался Форов.
И они с Синтяниной вышли.
- Меня арестуют, - заговорил он, идучи по двору, - дуэль, плевать, три
пятницы молока не есть: а вы... знайте-с, что поп Еванге