первый раз в жизни
почувствовала тот сладостный трепет сердца, который ощущается человеком при
встрече с близкими людьми, после того как ему казалось, что он их теряет
невозвратно.
Лариса кинулась на шею Александре Ивановне и много раз кряду ее
поцеловала; так же точно она встретилась и с теткой Форовой, которая,
однако, была с нею притворно холодна и приняла ее ласки очень сухо.
Бодростина была всегда и везде легкой гостьей, никогда не заставлявшею
хозяев заботиться о ней, чтоб ей было не скучно. У нее всегда и везде
находились собеседники, она могла говорить с кем угодно: с честным человеком
и с негодяем, с монахом и комедиантом, с дураком и с умным. Опыт и
практические наблюдения убедили Глафиру Васильевну, что на свете все может
пригодиться, что нет лишнего звена, которое бы умный человек не мог положить
не туда, так сюда, в свое здание. Последняя мысль о спиритизме, который она
решилась эксплуатировать для восстановления своей репутации, еще более
утвердила ее в том, что все стоит внимания и все пригодно.
Очутясь у Синтяниной, которую Бодростина ненавидела тою ненавистью,
какою бессердечные женщины ненавидят женщин строгих правил и открытых
честных убеждений, Глафира рассыпалась пред нею в шутливых комплиментах. Она
называла Александру Ивановну "русской матроной" и сожалела, что у нее нет
детей, потому что она, верно бы, сделалась матерью русских Гракхов.
По поводу отсутствия детей она немножко вольно пошутила, но, заметив,
что у генеральши дрогнула бровь, сейчас же обратила речь к Ларисе и восклик-
дула:
- Да когда же это ты, Лара, выйдешь наконец замуж, чтобы при тебе можно
было о чем-нибудь говорить?
Висленев, по обыкновению, расхаживал важною журавлиною походкой и,
заложив большие пальцы обеих рук в карманы, остальными медленно и отчетисто
ударял себя по панталонам. Говорил он сегодня, против своего обыкновения,
очень мало, и все как будто хотел сказать что-то необыкновенное, но только
не решался.
Зато Горданов смотрел на всех до наглости смело и видимо порывался к
дерзостям. Порывы эти проявлялись в нем так беззастенчиво, что Синтянина на
него только глядела и подумывала: "Каково заручился!" От времени до времени
он поглядывал на Ларису, как бы желая сказать: смотри, как я раздражен, и
это все чрез тебя; я не дорожу никем и сорву свой гнев на ком представится.
Лариса имела вид невыгодный для ее красоты: она выглядывала потерянною
и больше молчала. Не такова она была только с одною Форовой. Лариса следила
за теткой, и когда Катерина Астафьевна ушла в комнаты, чтобы наливать чай,
бедная девушка тихо, с опущенною головкой, последовала за нею и, догнав ее в
темных сенях, обняла и поцеловала.
Катерина Астафьевна притворилась, что она сердита и будто даже не
заметила этой ласки племянницы.
Лариса села против нее за стол и заговорила о незначительных
посторонних предметах. Форова не отвечала.
- Вы, тетя, сегодня здесь ночуете? - наконец спросила Лариса.
- Не знаю-с, как мне Бог по сердцу положит.
- Поедемте лучше домой.
- Куда это? Тебе одна дорога, а мне другая. Вам в Тверь, а нам в дверь.
Лариса встала и, зайдя сзади тетки, поцеловала ее в голову. Она хотела
приласкаться, но не умела, - все это у нее выходило как-то неестественно:
Форова это почувствовала и сказала:
- Сядь уж лучше, пожалуйс
почувствовала тот сладостный трепет сердца, который ощущается человеком при
встрече с близкими людьми, после того как ему казалось, что он их теряет
невозвратно.
Лариса кинулась на шею Александре Ивановне и много раз кряду ее
поцеловала; так же точно она встретилась и с теткой Форовой, которая,
однако, была с нею притворно холодна и приняла ее ласки очень сухо.
Бодростина была всегда и везде легкой гостьей, никогда не заставлявшею
хозяев заботиться о ней, чтоб ей было не скучно. У нее всегда и везде
находились собеседники, она могла говорить с кем угодно: с честным человеком
и с негодяем, с монахом и комедиантом, с дураком и с умным. Опыт и
практические наблюдения убедили Глафиру Васильевну, что на свете все может
пригодиться, что нет лишнего звена, которое бы умный человек не мог положить
не туда, так сюда, в свое здание. Последняя мысль о спиритизме, который она
решилась эксплуатировать для восстановления своей репутации, еще более
утвердила ее в том, что все стоит внимания и все пригодно.
Очутясь у Синтяниной, которую Бодростина ненавидела тою ненавистью,
какою бессердечные женщины ненавидят женщин строгих правил и открытых
честных убеждений, Глафира рассыпалась пред нею в шутливых комплиментах. Она
называла Александру Ивановну "русской матроной" и сожалела, что у нее нет
детей, потому что она, верно бы, сделалась матерью русских Гракхов.
По поводу отсутствия детей она немножко вольно пошутила, но, заметив,
что у генеральши дрогнула бровь, сейчас же обратила речь к Ларисе и восклик-
дула:
- Да когда же это ты, Лара, выйдешь наконец замуж, чтобы при тебе можно
было о чем-нибудь говорить?
Висленев, по обыкновению, расхаживал важною журавлиною походкой и,
заложив большие пальцы обеих рук в карманы, остальными медленно и отчетисто
ударял себя по панталонам. Говорил он сегодня, против своего обыкновения,
очень мало, и все как будто хотел сказать что-то необыкновенное, но только
не решался.
Зато Горданов смотрел на всех до наглости смело и видимо порывался к
дерзостям. Порывы эти проявлялись в нем так беззастенчиво, что Синтянина на
него только глядела и подумывала: "Каково заручился!" От времени до времени
он поглядывал на Ларису, как бы желая сказать: смотри, как я раздражен, и
это все чрез тебя; я не дорожу никем и сорву свой гнев на ком представится.
Лариса имела вид невыгодный для ее красоты: она выглядывала потерянною
и больше молчала. Не такова она была только с одною Форовой. Лариса следила
за теткой, и когда Катерина Астафьевна ушла в комнаты, чтобы наливать чай,
бедная девушка тихо, с опущенною головкой, последовала за нею и, догнав ее в
темных сенях, обняла и поцеловала.
Катерина Астафьевна притворилась, что она сердита и будто даже не
заметила этой ласки племянницы.
Лариса села против нее за стол и заговорила о незначительных
посторонних предметах. Форова не отвечала.
- Вы, тетя, сегодня здесь ночуете? - наконец спросила Лариса.
- Не знаю-с, как мне Бог по сердцу положит.
- Поедемте лучше домой.
- Куда это? Тебе одна дорога, а мне другая. Вам в Тверь, а нам в дверь.
Лариса встала и, зайдя сзади тетки, поцеловала ее в голову. Она хотела
приласкаться, но не умела, - все это у нее выходило как-то неестественно:
Форова это почувствовала и сказала:
- Сядь уж лучше, пожалуйс