тет получил из рук Михаила Андреевича Бодростина копию с протокола
дворянского собрания об утверждении его, Павла Николаевича Горданова, в
дворянстве и документ на принадлежность ему деревни в восемьдесят душ,
завещанной ему усопшим Петром Бодростиным. Все остальное большое состояние
бездетного старого Бодростина перешло к его вдове и брату, нынешнему мужу
Глафиры Васильевны Бодростиной, урожденной Агатовой.
Павел Горданов был от природы умен и способен; учился он хорошо; нужды
никогда не знал и не боялся ее: он всегда был уверен, что бедность есть удел
людей глупых. Унижаем он никогда не был, потому что всегда он был одет и
обут хорошо; постоянно имел у себя карманные деньги, считался дворянином и
умел не дозволять наступать себе на ногу. В жизни его было только одно
лишение: Горданов не знал родных ласк и не видал, как цветут его родные
липы, но он об этом и не заботился: он с отроческой своей поры был всегда
занят самыми серьезными мыслями, при которых нежные чувства не получали
места. Горданов рано дошел до убеждения, что все эти чувства - роскошь,
гиль, путы, без которых гораздо легче жить на белом свете, и он жил без них.
Базаровцы ему приходились не по обычаю: мы выше сказали, что базаровцы
казались ему непрактичными, но сила вещей брала свое, надо было примыкать к
этой силе, и Горданов числился в студенческой партии, которою руководил
бурнопламенный, суетливый и суетный Висленев. Сначала Горданов держался этой
партии единственно только для мундира и положения, и потому, когда на
Висленева и его ближайших сотоварищей рухнула туча, удивившая всех тем, что
из нее вышел очень маленький гром, Горданов остался здрав и невредим. Его
ничто не задело, и он во время отсутствия разосланных верховодов даже
подвинулся немножечко вперед, получил некоторый вес и значение. Наступившая
пора entre chien et loup показала Павлу Николаевичу, что из бреда, которым
были полны пред тем временем отуманенные головы, можно при самой небольшой
ловкости извлекать для себя громадную пользу. Надо было только стать на виду
и, если можно, даже явиться во главе движения, но, конечно, такого движения,
которое бы принесло выгоды, а не спровадило вослед неосторожного Висленева и
его товарищей. Павел Николаевич быстро воспользовался положением. Видя в
кружке "своих" амурные заигрыванья с поляками, он провозгласил иезуитизм.
"Свои" сначала от этого осовели, но Горданов красноречиво представлял им
картины неудач в прошлом, - неудач прямо происшедших от грубости базаровской
системы, неизбежных и вперед при сохранении старой, так называемой
нигилистической системы отношений к обществу, и указал на несомненные
преимущества борьбы с миром хитростию и лукавством. В среде слушателей
нашлись несколько человек, которые на первый раз немножко смутились этим
новшеством, но Горданов налег на естественные науки; указал на то, что и
заяц применяется к среде - зимой белеет и летом темнеет, а насекомые часто
совсем не отличаются цветом от предметов, среди которых живут, и этого было
довольно: гордановские принципы сначала сделались предметом осуждения и
потом быстро стали проникать в плоть и кровь его поклонников.
К этому времени гордановской жизни относится приобретение им себе
расположения Глафиры Агатовой, чему он не придавал большой цены, и потом
потеря ее, с чем он едва справил
дворянского собрания об утверждении его, Павла Николаевича Горданова, в
дворянстве и документ на принадлежность ему деревни в восемьдесят душ,
завещанной ему усопшим Петром Бодростиным. Все остальное большое состояние
бездетного старого Бодростина перешло к его вдове и брату, нынешнему мужу
Глафиры Васильевны Бодростиной, урожденной Агатовой.
Павел Горданов был от природы умен и способен; учился он хорошо; нужды
никогда не знал и не боялся ее: он всегда был уверен, что бедность есть удел
людей глупых. Унижаем он никогда не был, потому что всегда он был одет и
обут хорошо; постоянно имел у себя карманные деньги, считался дворянином и
умел не дозволять наступать себе на ногу. В жизни его было только одно
лишение: Горданов не знал родных ласк и не видал, как цветут его родные
липы, но он об этом и не заботился: он с отроческой своей поры был всегда
занят самыми серьезными мыслями, при которых нежные чувства не получали
места. Горданов рано дошел до убеждения, что все эти чувства - роскошь,
гиль, путы, без которых гораздо легче жить на белом свете, и он жил без них.
Базаровцы ему приходились не по обычаю: мы выше сказали, что базаровцы
казались ему непрактичными, но сила вещей брала свое, надо было примыкать к
этой силе, и Горданов числился в студенческой партии, которою руководил
бурнопламенный, суетливый и суетный Висленев. Сначала Горданов держался этой
партии единственно только для мундира и положения, и потому, когда на
Висленева и его ближайших сотоварищей рухнула туча, удивившая всех тем, что
из нее вышел очень маленький гром, Горданов остался здрав и невредим. Его
ничто не задело, и он во время отсутствия разосланных верховодов даже
подвинулся немножечко вперед, получил некоторый вес и значение. Наступившая
пора entre chien et loup показала Павлу Николаевичу, что из бреда, которым
были полны пред тем временем отуманенные головы, можно при самой небольшой
ловкости извлекать для себя громадную пользу. Надо было только стать на виду
и, если можно, даже явиться во главе движения, но, конечно, такого движения,
которое бы принесло выгоды, а не спровадило вослед неосторожного Висленева и
его товарищей. Павел Николаевич быстро воспользовался положением. Видя в
кружке "своих" амурные заигрыванья с поляками, он провозгласил иезуитизм.
"Свои" сначала от этого осовели, но Горданов красноречиво представлял им
картины неудач в прошлом, - неудач прямо происшедших от грубости базаровской
системы, неизбежных и вперед при сохранении старой, так называемой
нигилистической системы отношений к обществу, и указал на несомненные
преимущества борьбы с миром хитростию и лукавством. В среде слушателей
нашлись несколько человек, которые на первый раз немножко смутились этим
новшеством, но Горданов налег на естественные науки; указал на то, что и
заяц применяется к среде - зимой белеет и летом темнеет, а насекомые часто
совсем не отличаются цветом от предметов, среди которых живут, и этого было
довольно: гордановские принципы сначала сделались предметом осуждения и
потом быстро стали проникать в плоть и кровь его поклонников.
К этому времени гордановской жизни относится приобретение им себе
расположения Глафиры Агатовой, чему он не придавал большой цены, и потом
потеря ее, с чем он едва справил