йных советах Гриневичей. Они только
сократили свои расходы и продолжали жить тихо и смирно на свои очень
умеренные средства. Люди их, однако, не позабывали, и женихи к Alexandrine
сватались и бедные, и богатые, и не знатные, и для губернского города
довольно знатные, но Сашенька всем им отказ и отказ. Благодарит и отвечает,
что она замуж не хочет, что ей весело с отцом и с матерью. Ее, наконец, и
оставили в покое. Прошел другой год, как уже Висленев служил, и вдруг
разражается над ним туча: его арестовывают и увозят; старуха мать его в
страшном отчаянии спешит в Петербург, ходит там, хлопочет, обивает пороги, и
все безуспешно. "Иосафу спасенья нет", - пишет она родной сестре, майорше,
Катерине Астафьевне Форовой. Весть эта, разумеется, содержится в секрете,
но, однако, Катерина Астафьевна не таит ее от Гриневичей, потому что это все
равно что одна семья.
Старик Гриневич, врач старого закала, лечивший людей бузиной да
ромашкой, и то перекрестясь, и писавший вверху рецептов: "cum Deo" {С Богом
(лат.).}, разведав, в чем заключается вина Иосафа Платоновича, и узнав, что
с ним и по его вине обречены к страданиям многие, поморщился и сказал
дочери:
- Ну, знаешь, Саша, воля твоя, я хотя Висленевым старый друг и очень
жалею Иосафа Платоновича, но хотелось бы мне умереть с уверенностью, что ты
за него замуж не пойдешь.
- Ваша воля, папа, будет исполнена, - спокойно отвечала Саша.
Старик даже подскочил на месте: он считал свою дочь очень доброю,
благоразумною, но такого покорного ответа, такого спокойного согласия не
ожидал от нее.
- Я тебя, Саша, совсем не стесняю и заклинаю... Нет, нет! Спаси меня от
этого. Боже! - продолжал он, крестясь и поднимая на лоб очки, - покидать
человека в несчастии недостойно. И пожелай тs за него выйти, я, скрепя
сердце, дам согласие. Может быть, даже сами со старухою пойдем за тобой,
если не отгонишь, но...
- Да полно тебе, Иван Петрович, на старости лет романтические слова
говорить! - остановила его жена.
- Нет, постой, - продолжал доктор. - Это не роман, а дело серьезное.
Но если, друг мой Сашенька, взвесить, как ужасно пред совестью и пред
честными людьми это ребячье легкомыслие, которое ничем нельзя оправдать и от
которого теперь плачут столько матерей и томятся столько юношей, то...
- Я понимаю, папа, что это грех и преступление.
- И хорошо еще, если он глубоко, искренно верил тому, что гибель тех,
кого губил он, нужна, а если же к тому он искренно не верил в то, что
делал... Нет, нет! не дай мне видеть тебя за ним, - вскричал он, вскочив и
делая шаг назад. - Нет, я отрекусь от тебя, и если Бог покинет меня силою
терпенья, то... я ведь еще про всякий случай врач и своею собственною рукой
выпишу pro me acidum borussicum {Для себя прусскую кислоту (лат.).}.
Старик закрыл одною рукой глаза, а другою затряс в воздухе, как будто
отгоняя от себя страшное видение, и отвернулся.
Саша приблизилась к отцу, отвела тихо его руку от глаз, прижала его
голову к своей груди и, поцеловав отца в лоб, тихо шепнула ему:
- Успокойся, успокойся, мой добрый папа. Чего ты не хочешь, того не
будет.
Саша в обыкновенном, спокойном, житейском разговоре с отцом и с матерью
всегда говорила им вы; но когда заходила речь от сердца, она безнамеренно
устраняла это вы и говорила отцу и матери дружеское ты.
сократили свои расходы и продолжали жить тихо и смирно на свои очень
умеренные средства. Люди их, однако, не позабывали, и женихи к Alexandrine
сватались и бедные, и богатые, и не знатные, и для губернского города
довольно знатные, но Сашенька всем им отказ и отказ. Благодарит и отвечает,
что она замуж не хочет, что ей весело с отцом и с матерью. Ее, наконец, и
оставили в покое. Прошел другой год, как уже Висленев служил, и вдруг
разражается над ним туча: его арестовывают и увозят; старуха мать его в
страшном отчаянии спешит в Петербург, ходит там, хлопочет, обивает пороги, и
все безуспешно. "Иосафу спасенья нет", - пишет она родной сестре, майорше,
Катерине Астафьевне Форовой. Весть эта, разумеется, содержится в секрете,
но, однако, Катерина Астафьевна не таит ее от Гриневичей, потому что это все
равно что одна семья.
Старик Гриневич, врач старого закала, лечивший людей бузиной да
ромашкой, и то перекрестясь, и писавший вверху рецептов: "cum Deo" {С Богом
(лат.).}, разведав, в чем заключается вина Иосафа Платоновича, и узнав, что
с ним и по его вине обречены к страданиям многие, поморщился и сказал
дочери:
- Ну, знаешь, Саша, воля твоя, я хотя Висленевым старый друг и очень
жалею Иосафа Платоновича, но хотелось бы мне умереть с уверенностью, что ты
за него замуж не пойдешь.
- Ваша воля, папа, будет исполнена, - спокойно отвечала Саша.
Старик даже подскочил на месте: он считал свою дочь очень доброю,
благоразумною, но такого покорного ответа, такого спокойного согласия не
ожидал от нее.
- Я тебя, Саша, совсем не стесняю и заклинаю... Нет, нет! Спаси меня от
этого. Боже! - продолжал он, крестясь и поднимая на лоб очки, - покидать
человека в несчастии недостойно. И пожелай тs за него выйти, я, скрепя
сердце, дам согласие. Может быть, даже сами со старухою пойдем за тобой,
если не отгонишь, но...
- Да полно тебе, Иван Петрович, на старости лет романтические слова
говорить! - остановила его жена.
- Нет, постой, - продолжал доктор. - Это не роман, а дело серьезное.
Но если, друг мой Сашенька, взвесить, как ужасно пред совестью и пред
честными людьми это ребячье легкомыслие, которое ничем нельзя оправдать и от
которого теперь плачут столько матерей и томятся столько юношей, то...
- Я понимаю, папа, что это грех и преступление.
- И хорошо еще, если он глубоко, искренно верил тому, что гибель тех,
кого губил он, нужна, а если же к тому он искренно не верил в то, что
делал... Нет, нет! не дай мне видеть тебя за ним, - вскричал он, вскочив и
делая шаг назад. - Нет, я отрекусь от тебя, и если Бог покинет меня силою
терпенья, то... я ведь еще про всякий случай врач и своею собственною рукой
выпишу pro me acidum borussicum {Для себя прусскую кислоту (лат.).}.
Старик закрыл одною рукой глаза, а другою затряс в воздухе, как будто
отгоняя от себя страшное видение, и отвернулся.
Саша приблизилась к отцу, отвела тихо его руку от глаз, прижала его
голову к своей груди и, поцеловав отца в лоб, тихо шепнула ему:
- Успокойся, успокойся, мой добрый папа. Чего ты не хочешь, того не
будет.
Саша в обыкновенном, спокойном, житейском разговоре с отцом и с матерью
всегда говорила им вы; но когда заходила речь от сердца, она безнамеренно
устраняла это вы и говорила отцу и матери дружеское ты.