ь Флоры, никогда не
открывавшийся на улице и часто спущенный даже в темном углу церкви, был
поднят, когда она стояла посреди храма у изголовья гроба своей матери. На
бедную Флору смотрели жадно и со вниманием, и она, доселе, по общему
признанию, считавшаяся некрасивою, к удивлению, не только никому отнюдь не
казалась дурною, но напротив, кроткое, бледное, с легким золотистым
подцветом лицо ее и ее черные, глубокие глаза, направленные на одну точку
открытых врат алтаря, были найдены даже прекрасными.
Старый священник, отец Гермоген, духовник усопшей Эльвиры Карловны,
духовник и Флоры, когда ему заметили, что последняя так неожиданно
похорошела, отвечал: "не так вы выражаетесь, она просияла".
Флора не плакала и не убивалась при материном гробе, и поцеловала лоб и
руку покойницы с таким спокойствием, как будто здесь вовсе и не шло дело о
разлуке. Да оно и в самом деле не имело для Флоры значения разлуки: они с
матерью шли друг за другом.
Через месяц после похорон Эльвиры Карловны в той же церкви отпевали
Флору. Быстрая, хотя и очень спокойная кончина ее дала повод к некоторым
толкам, еще более увеличивавшим общий страх к характеру генерала Синтянина.
Как ни замкнут был для всех дом Синтянина, но все-таки из него дошли слухи,
что генерал, узнав, по чьему-то доносу, что у одного из писарей его
канцелярии, мараковавшего живописью, есть поясной портрет Флоры, сделанный с
большим сходством и искусством, потребовал этот портрет к себе, долго на
него смотрел, а потом тихо и спокойно выколол на нем письменными ножницами
глаза и поставил его на камине в комнате своей жены. Что же касается до
самого художника, то он был отчислен от канцелярии генерала и отдан в другую
команду, в чьи-то суровые руки; несчастный не вынес тяжкой жизни, зачах и
умер. Пред кончиною он не хотел причащаться из рук госпитального священника,
а просил призвать к нему всегдашнего духовника его, отца Гермогена;
исповедался ему, причастился и умер так спокойно, как, по замечанию
некоторых врачей, умеют умирать одни русские люди. Через неделю этому же
отцу Гермогену исповедала грехи свои и отходившая Флора, а двое суток позже
тот же отец Гермоген, выйдя к аналою, чтобы сказать надгробное слово Флоре,
взглянул в тихое лицо покойницы, вздрогнул, и, быстро устремив взор и руки к
стоявшему у изголовья гроба генералу, с немым ужасом на лице воскликнул:
"Отче благий: она молит Тебя: молитв ее ради ими же веси путями спаси его!"
- и больше он не мог сказать ничего, заплакал, замахал руками и стал
совершать отпевание.
Генерал Синтянин овдовел и остался жить один с глухонемою дочкой; ему
показалось очень скучно; он нашел, что для него не поздно еще один раз
жениться, и сделал предложение Александре Ивановне Гриневич. Та, как выше
сказано, предложение это отклонила, и генерал более за нее не сватался; но в
это же время отец Саши, старый инспектор Гриневич, ни село ни пало, получил
без всякой просьбы чистую отставку. В городе проговорили, что это не без
синтянинской руки, но как затем доктору Гриневичу, не повинному ни в чем,
кроме мелких взяток по должности (что не считалось тогда ни грехом, ни
пороком), опасаться за себя не приходилось, то ему и на мысль не вспадало
робеть пред Синтяниным, а тем более жертвовать для его прихоти счастием
дочери. Об этом и речи не было в семе
открывавшийся на улице и часто спущенный даже в темном углу церкви, был
поднят, когда она стояла посреди храма у изголовья гроба своей матери. На
бедную Флору смотрели жадно и со вниманием, и она, доселе, по общему
признанию, считавшаяся некрасивою, к удивлению, не только никому отнюдь не
казалась дурною, но напротив, кроткое, бледное, с легким золотистым
подцветом лицо ее и ее черные, глубокие глаза, направленные на одну точку
открытых врат алтаря, были найдены даже прекрасными.
Старый священник, отец Гермоген, духовник усопшей Эльвиры Карловны,
духовник и Флоры, когда ему заметили, что последняя так неожиданно
похорошела, отвечал: "не так вы выражаетесь, она просияла".
Флора не плакала и не убивалась при материном гробе, и поцеловала лоб и
руку покойницы с таким спокойствием, как будто здесь вовсе и не шло дело о
разлуке. Да оно и в самом деле не имело для Флоры значения разлуки: они с
матерью шли друг за другом.
Через месяц после похорон Эльвиры Карловны в той же церкви отпевали
Флору. Быстрая, хотя и очень спокойная кончина ее дала повод к некоторым
толкам, еще более увеличивавшим общий страх к характеру генерала Синтянина.
Как ни замкнут был для всех дом Синтянина, но все-таки из него дошли слухи,
что генерал, узнав, по чьему-то доносу, что у одного из писарей его
канцелярии, мараковавшего живописью, есть поясной портрет Флоры, сделанный с
большим сходством и искусством, потребовал этот портрет к себе, долго на
него смотрел, а потом тихо и спокойно выколол на нем письменными ножницами
глаза и поставил его на камине в комнате своей жены. Что же касается до
самого художника, то он был отчислен от канцелярии генерала и отдан в другую
команду, в чьи-то суровые руки; несчастный не вынес тяжкой жизни, зачах и
умер. Пред кончиною он не хотел причащаться из рук госпитального священника,
а просил призвать к нему всегдашнего духовника его, отца Гермогена;
исповедался ему, причастился и умер так спокойно, как, по замечанию
некоторых врачей, умеют умирать одни русские люди. Через неделю этому же
отцу Гермогену исповедала грехи свои и отходившая Флора, а двое суток позже
тот же отец Гермоген, выйдя к аналою, чтобы сказать надгробное слово Флоре,
взглянул в тихое лицо покойницы, вздрогнул, и, быстро устремив взор и руки к
стоявшему у изголовья гроба генералу, с немым ужасом на лице воскликнул:
"Отче благий: она молит Тебя: молитв ее ради ими же веси путями спаси его!"
- и больше он не мог сказать ничего, заплакал, замахал руками и стал
совершать отпевание.
Генерал Синтянин овдовел и остался жить один с глухонемою дочкой; ему
показалось очень скучно; он нашел, что для него не поздно еще один раз
жениться, и сделал предложение Александре Ивановне Гриневич. Та, как выше
сказано, предложение это отклонила, и генерал более за нее не сватался; но в
это же время отец Саши, старый инспектор Гриневич, ни село ни пало, получил
без всякой просьбы чистую отставку. В городе проговорили, что это не без
синтянинской руки, но как затем доктору Гриневичу, не повинному ни в чем,
кроме мелких взяток по должности (что не считалось тогда ни грехом, ни
пороком), опасаться за себя не приходилось, то ему и на мысль не вспадало
робеть пред Синтяниным, а тем более жертвовать для его прихоти счастием
дочери. Об этом и речи не было в семе