ть из провинции, насколько можно..." {Там же. - С.
295.}. Осуществляя этот план, Лесков все свои симпатии переносит на части
романа, действие которых происходит в провинции. Об одной из них, отсылая ее
в редакцию, он пишет любовно: "Я посылаю кусок романа "На ножах". Кусок
живой и горячий, как парная кровь..." {Там же. - С. 305.}.
Даже сдержанный по отношению к роману "На ножах" Б. М. Другов был
вынужден отметить "некоторые удачные бытовые сцены (история крепостного раба
Сида, рассказ Водопьянова, главы о крестьянах)" {Другов Б. М. Н. С. Лесков.
- С. 47.}. Ф. М. Достоевский, восхищаясь Евангелом и размышляя о творческом
опыте Лескова в этом роде, подметил: "А какой мастер он рисовать наших
попиков!" {Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. - М., 1986. - Т. 29. - С. 172.}
Однако и петербургские страницы романа не были одинаково бездарны. На
них был создан маленький лесковский шедевр - Ванскок, характер, отмеченный
необыкновенной правдивостью. Достоевский, в целом резко критически оценивая
"На ножах", именно за искажение образов нигилистов, был вынужден признать:
"Какова Ванскок! Ничего и никогда у Гоголя не было типичнее и вернее. Ведь я
эту Ванскок видел, слышал сам, ведь я точно осязал ее. Удивительнейшее лицо!
Если вымрет нигилизм начала шестидесятых годов - то эта фигура останется на
вековечную память. Это гениально!" {Там же. - С. 172.}
Десятилетия спустя, уже в двадцатые годы нашего столетия, когда Россия
пережила разрушительную революционную бурю и тысячи Ванскок погибли сначала
на царской каторге, а затем в неразберихе гражданской войны, Горький вновь
вспомнил героиню Лескова - "Анну Скокову, девицу-революционерку, смешную
внешне" {Горький А. М. Н. С. Лесков // Несобранные литературно-критические
статьи. - С. 87.}. "Суматошная, она говорит скороговоркой и, знакомясь,
называет себя Ванскок", - пишет Горький. По его мнению, Ванскок - "тип,
мастерски выхваченный из жизни рукою художника, изображенный удивительно
искусно, жизненный до обмана, - таких Ванскок русское революционное движение
создавало десятками. Существо недалекое, точнее глуповатое. Ванскок
неутомима, исполнена самозабвения, готова сделать все, что ее заставят люди,
которым она - сама святая - свято верит. Если ее пошлют убить - она убьет,
но она же, сидя в тюрьме, будет любовно чинить рубаху злейшего партийного
врага; она может, не насилуя себя, перевязать рану человеку, который
накануне избил ее, может месяцами задыхаться в подвале, работая в тайной
типографии, прятать на груди у себя заряженные бомбы и капсюли гремучей
ртути, может улыбаться, когда ее мучают, даже способна пожалеть мучителей за
бесполезность их труда над телом ее и в любую минуту готова умереть "за
други своя" {Там же. - С. 88.}.
Мысленно продолжая жизнь Ванскок за рамками романа и наделяя ее образ
жизненным опытом, приобретенным ее последователями, русскими
революционерками, Горький высоко оценивает обрисованный Лесковым тип
личности: "Этот человек - орудие, но это и святой человек, - утверждает он,
- смешной, - но прекрасный, точно добрая фея сказки, человек, воспламененный
неугасимой, трепетной любовью к людям - священной любовью, хотя она и
напоминает слепую привязанность собаки" {Там же.}.
Конечно, Горький понимал, что "гордость такими людьми печальна в
сущности своей". Теперь мы знаем, что судьбы
295.}. Осуществляя этот план, Лесков все свои симпатии переносит на части
романа, действие которых происходит в провинции. Об одной из них, отсылая ее
в редакцию, он пишет любовно: "Я посылаю кусок романа "На ножах". Кусок
живой и горячий, как парная кровь..." {Там же. - С. 305.}.
Даже сдержанный по отношению к роману "На ножах" Б. М. Другов был
вынужден отметить "некоторые удачные бытовые сцены (история крепостного раба
Сида, рассказ Водопьянова, главы о крестьянах)" {Другов Б. М. Н. С. Лесков.
- С. 47.}. Ф. М. Достоевский, восхищаясь Евангелом и размышляя о творческом
опыте Лескова в этом роде, подметил: "А какой мастер он рисовать наших
попиков!" {Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. - М., 1986. - Т. 29. - С. 172.}
Однако и петербургские страницы романа не были одинаково бездарны. На
них был создан маленький лесковский шедевр - Ванскок, характер, отмеченный
необыкновенной правдивостью. Достоевский, в целом резко критически оценивая
"На ножах", именно за искажение образов нигилистов, был вынужден признать:
"Какова Ванскок! Ничего и никогда у Гоголя не было типичнее и вернее. Ведь я
эту Ванскок видел, слышал сам, ведь я точно осязал ее. Удивительнейшее лицо!
Если вымрет нигилизм начала шестидесятых годов - то эта фигура останется на
вековечную память. Это гениально!" {Там же. - С. 172.}
Десятилетия спустя, уже в двадцатые годы нашего столетия, когда Россия
пережила разрушительную революционную бурю и тысячи Ванскок погибли сначала
на царской каторге, а затем в неразберихе гражданской войны, Горький вновь
вспомнил героиню Лескова - "Анну Скокову, девицу-революционерку, смешную
внешне" {Горький А. М. Н. С. Лесков // Несобранные литературно-критические
статьи. - С. 87.}. "Суматошная, она говорит скороговоркой и, знакомясь,
называет себя Ванскок", - пишет Горький. По его мнению, Ванскок - "тип,
мастерски выхваченный из жизни рукою художника, изображенный удивительно
искусно, жизненный до обмана, - таких Ванскок русское революционное движение
создавало десятками. Существо недалекое, точнее глуповатое. Ванскок
неутомима, исполнена самозабвения, готова сделать все, что ее заставят люди,
которым она - сама святая - свято верит. Если ее пошлют убить - она убьет,
но она же, сидя в тюрьме, будет любовно чинить рубаху злейшего партийного
врага; она может, не насилуя себя, перевязать рану человеку, который
накануне избил ее, может месяцами задыхаться в подвале, работая в тайной
типографии, прятать на груди у себя заряженные бомбы и капсюли гремучей
ртути, может улыбаться, когда ее мучают, даже способна пожалеть мучителей за
бесполезность их труда над телом ее и в любую минуту готова умереть "за
други своя" {Там же. - С. 88.}.
Мысленно продолжая жизнь Ванскок за рамками романа и наделяя ее образ
жизненным опытом, приобретенным ее последователями, русскими
революционерками, Горький высоко оценивает обрисованный Лесковым тип
личности: "Этот человек - орудие, но это и святой человек, - утверждает он,
- смешной, - но прекрасный, точно добрая фея сказки, человек, воспламененный
неугасимой, трепетной любовью к людям - священной любовью, хотя она и
напоминает слепую привязанность собаки" {Там же.}.
Конечно, Горький понимал, что "гордость такими людьми печальна в
сущности своей". Теперь мы знаем, что судьбы