}, вызвавшего в семидесятые годы в литературе оживление
антинигилистической темы. Так называемая "фабула нечаевского дела", которое
стало широко известно общественности в 1871-м, когда в Петербурге шел
процесс над большой группой революционеров, разошлась тогда по сюжетам
многих произведений массовой литературы, в том числе и самого низкого,
бульварного пошиба. Этот факт литературной жизни был иронически осмыслен в
статье Салтыкова-Щедрина "Так называемое нечаевское дело и русская
журналистика". Салтыков со свойственной ему язвительностью писал: "Главный
результат процесса, по нашему мнению, выразился в том, что он дал случай
нашей литературе высказать чувства, которые одушевляют ее" {Салтыков-Щедрин
М.Е. Собр. соч.: В 20 т. - М., 1965-1977. - Т. 9. - С. 391.}. Есть мнение,
что и Лесков в силу своего публицистического темперамента и особенностей
таланта, как в романе "Некуда" на создание Знаменской коммуны, откликается
на эти события русской общественной жизни. Правда, "фабула начаевского дела"
оказывается в романе трансформированной "почти до неузнаваемости"
{Пyльxpитyцoвa Е. Творчество Н. С. Лескова и русская массовая беллетристика
// В мире Лескова: Сб. статей. - М., 1983. - С. 166.}, так как
обстоятельства убийства Бодростина мало чем напоминают расправу над
студентом Ивановым. Тем не менее взаимоотношения Горданова и Висленева,
который оказывается в психологической и экономической зависимости от
первого, Лесков строит, вероятно, по подобию отношений, существовавших в
нечаевской группе. До некоторой степени как намеки на нечаевский процесс
воспринимаются и злые отчаянные пророчества Висленева, в представлении
Лескова, вероятно, связанные с революционными идеями нечаевцев, а, может
быть, с тем, как они интерпретировались в прессе. Во всяком случае, герой
Лескова на допросах по следствию об убийстве Бодростина выставляет себя
"предтечей других сильнейших и грозных новаторов, которые, воспитываясь на
ножах, скоро придут с ножами же водворять свою новую вселенскую правду".
Странно, но приходится признать, что в известном смысле пророчества,
вложенные Лесковым в уста полусумасшедшего героя, имели историческую
перспективу.
Несмотря на "программную" заданность отдельных сюжетных ходов,
художественную незавершенность отдельных образов и подчас наивное стремление
автора "освежить" антинигилистическую тему эпизодами с мистическими
предсказаниями, роковыми встречами и другими беллетристическими приемами, с
самого начала его публикации роман был популярен и даже соперничал в этом с
безупречными образцами лесковской прозы. Лесков писал из Петербурга 19
декабря 1870 г. П.К. Щебальскому: "Здесь романом заинтересованы очень
сильно..." И позднее, в январе 1871 г.: "По отзывам "Летучей библиотеки"
роман мой читается нарасхват и с азартом, даже превосходящим мои ожидания"
{Лесков Н.С. Собр. соч. - Т. 10. - С. 291.}.
В восприятии современников роман распадался на две части:
нигилистический Петербург и провинцию, конкретно выписанный быт которой
затмевал собой мрачные петербургские сцены. Многие, видимо, советовали
автору вообще свернуть события, по авторскому замыслу, происходящие в
Петербурге. Во всяком случае, Лесков пишет П. К. Щебальскому: "Я вас
послушаю и не буду выходи
антинигилистической темы. Так называемая "фабула нечаевского дела", которое
стало широко известно общественности в 1871-м, когда в Петербурге шел
процесс над большой группой революционеров, разошлась тогда по сюжетам
многих произведений массовой литературы, в том числе и самого низкого,
бульварного пошиба. Этот факт литературной жизни был иронически осмыслен в
статье Салтыкова-Щедрина "Так называемое нечаевское дело и русская
журналистика". Салтыков со свойственной ему язвительностью писал: "Главный
результат процесса, по нашему мнению, выразился в том, что он дал случай
нашей литературе высказать чувства, которые одушевляют ее" {Салтыков-Щедрин
М.Е. Собр. соч.: В 20 т. - М., 1965-1977. - Т. 9. - С. 391.}. Есть мнение,
что и Лесков в силу своего публицистического темперамента и особенностей
таланта, как в романе "Некуда" на создание Знаменской коммуны, откликается
на эти события русской общественной жизни. Правда, "фабула начаевского дела"
оказывается в романе трансформированной "почти до неузнаваемости"
{Пyльxpитyцoвa Е. Творчество Н. С. Лескова и русская массовая беллетристика
// В мире Лескова: Сб. статей. - М., 1983. - С. 166.}, так как
обстоятельства убийства Бодростина мало чем напоминают расправу над
студентом Ивановым. Тем не менее взаимоотношения Горданова и Висленева,
который оказывается в психологической и экономической зависимости от
первого, Лесков строит, вероятно, по подобию отношений, существовавших в
нечаевской группе. До некоторой степени как намеки на нечаевский процесс
воспринимаются и злые отчаянные пророчества Висленева, в представлении
Лескова, вероятно, связанные с революционными идеями нечаевцев, а, может
быть, с тем, как они интерпретировались в прессе. Во всяком случае, герой
Лескова на допросах по следствию об убийстве Бодростина выставляет себя
"предтечей других сильнейших и грозных новаторов, которые, воспитываясь на
ножах, скоро придут с ножами же водворять свою новую вселенскую правду".
Странно, но приходится признать, что в известном смысле пророчества,
вложенные Лесковым в уста полусумасшедшего героя, имели историческую
перспективу.
Несмотря на "программную" заданность отдельных сюжетных ходов,
художественную незавершенность отдельных образов и подчас наивное стремление
автора "освежить" антинигилистическую тему эпизодами с мистическими
предсказаниями, роковыми встречами и другими беллетристическими приемами, с
самого начала его публикации роман был популярен и даже соперничал в этом с
безупречными образцами лесковской прозы. Лесков писал из Петербурга 19
декабря 1870 г. П.К. Щебальскому: "Здесь романом заинтересованы очень
сильно..." И позднее, в январе 1871 г.: "По отзывам "Летучей библиотеки"
роман мой читается нарасхват и с азартом, даже превосходящим мои ожидания"
{Лесков Н.С. Собр. соч. - Т. 10. - С. 291.}.
В восприятии современников роман распадался на две части:
нигилистический Петербург и провинцию, конкретно выписанный быт которой
затмевал собой мрачные петербургские сцены. Многие, видимо, советовали
автору вообще свернуть события, по авторскому замыслу, происходящие в
Петербурге. Во всяком случае, Лесков пишет П. К. Щебальскому: "Я вас
послушаю и не буду выходи