этим побить Толстого!
- Так и бей! Это прекрасно тебя выставит.
- Позвольте-с, - придет время.
- Какого еще надо время: он надоел.
- Прекрасно-с, но ничего не надо делать даром... Из их похвал не шубу
шить. С тех пор как изобретены денежные знаки, за всякие услуги надо
платить: я из руки выпускаю услугу, а ты клади об это самое место денежный
знак.
- Но ты бы мог и получить наследие.
- Ах, вам все не идет из головы дядя Лука!
- Именно не идет.
- Ну, я вас успокою: с наследством этим все кончено: "оставь надежду
навсегда!" (*37)
- Ты этого не можешь знать.
- Нет, знаю. Я это купил, родная, у нотариального писаря. Все отдано на
"питательные учреждения" и "открытое научение".
- Ты шутишь!
- Нисколько-с.
- А Лидия?
- Ей не нужно; она не хочет возбуждать зависти и ссор, и отказалась.
- Вот дура!
- И вредная! не отдала родным!
- Но этого нельзя допустить!
- Не надо бы-с!
- Что ж делать?
- Надобно спасаться, чем знаете, хоть даже чудом!
- Теперь ты веришь в чудо?
- О да, maman!.. Я верю во все, во что угодно: я жить хочу.
И жить, я чувствую, я буду!
Хоть чудом, - о, я верю чуду!
Я вам даже нечто и больше скажу, но это между нами.
- Пожалуйста.
- Надо проводить нового чудотворца.
- Какие пустяки!
- Нет-с: это надо. И у меня такой есть!
- Но что же он может делать?
- Не беспокойтесь!.. маленькие вещицы он уже делает, и очень недурно,
но надо его хорошо вывесть и хорошо рекомендовать. О, я знаю, что надо в
жизни!
12
Мать и сын умолкли. Казалось, они оба вдруг устали от всех перебранных
ими впечатлений и тяжести такого решения, после которого каждым из них
ощущалась потребность в каком-нибудь внешнем толчке и отвлечении, и за
этим дело не стало. В эти самые минуты, когда мать и сын оставались в
молчании и ужасе от того, на что они решились, с улицы все надвигался
сгущавшийся шум, который вдруг перешел в неистовый рев и отогнал от них
муки сознания. Валерий все еще был погружен в соображения, но хозяйка
встревожилась и оживилась: она выбежала в беспорядочном туалете в
гостиную, бросилась к окну и закричала:
- Смотри, какая толпа!
Валериан лениво потянулся как бы спросонья и отвечал сквозь зубы:
- Нелепая толпа, maman, не стоит и смотреть!
- Да, но, однако, это трогательно!
- А я так думаю - нимало.
- Но да, но все-таки ведь это вера!
- Не знаю, право!
- А вообрази, наш швейцар: он, должно быть, совершенный нигилист.
- Он, кажется, когда-то славился другим.
- А именно?
- Он помогал переводить нигилистов. О нем знает ваш генерал.
- Но как же, - я его спрашиваю, - что это значит? А он отвечает:
"Необстоятельный народ-с мечется, а не знает чего".
- Он, однако, умно вам ответил.
- Ну, полно, пожалуйста! Но что за глупые, вправду, чего они все разом
хотят?
- Вероятно, они хотят, чтоб их вытолкали и побили.
- И какие гадкие: испитые, оборванные!
- Ну да, труждающиеся и обремененные. Тут, верно, где-нибудь Jean или
Onthon.
- Гляди, пожалуйста: вот и эта бойкая женщина, на которую жалуются.
Взаправду, смотри, как она их царапает!
Валериан встал и оживился.
- А-а! - сказал он, улыбаясь, - вот к этой я неравнодушен. Это личность
с характером, ее зовут как-то вроде Елизавет Воробей (*38); она вывозит
знаменитость в свет, и бьет, и царапает ту самую публик
- Так и бей! Это прекрасно тебя выставит.
- Позвольте-с, - придет время.
- Какого еще надо время: он надоел.
- Прекрасно-с, но ничего не надо делать даром... Из их похвал не шубу
шить. С тех пор как изобретены денежные знаки, за всякие услуги надо
платить: я из руки выпускаю услугу, а ты клади об это самое место денежный
знак.
- Но ты бы мог и получить наследие.
- Ах, вам все не идет из головы дядя Лука!
- Именно не идет.
- Ну, я вас успокою: с наследством этим все кончено: "оставь надежду
навсегда!" (*37)
- Ты этого не можешь знать.
- Нет, знаю. Я это купил, родная, у нотариального писаря. Все отдано на
"питательные учреждения" и "открытое научение".
- Ты шутишь!
- Нисколько-с.
- А Лидия?
- Ей не нужно; она не хочет возбуждать зависти и ссор, и отказалась.
- Вот дура!
- И вредная! не отдала родным!
- Но этого нельзя допустить!
- Не надо бы-с!
- Что ж делать?
- Надобно спасаться, чем знаете, хоть даже чудом!
- Теперь ты веришь в чудо?
- О да, maman!.. Я верю во все, во что угодно: я жить хочу.
И жить, я чувствую, я буду!
Хоть чудом, - о, я верю чуду!
Я вам даже нечто и больше скажу, но это между нами.
- Пожалуйста.
- Надо проводить нового чудотворца.
- Какие пустяки!
- Нет-с: это надо. И у меня такой есть!
- Но что же он может делать?
- Не беспокойтесь!.. маленькие вещицы он уже делает, и очень недурно,
но надо его хорошо вывесть и хорошо рекомендовать. О, я знаю, что надо в
жизни!
12
Мать и сын умолкли. Казалось, они оба вдруг устали от всех перебранных
ими впечатлений и тяжести такого решения, после которого каждым из них
ощущалась потребность в каком-нибудь внешнем толчке и отвлечении, и за
этим дело не стало. В эти самые минуты, когда мать и сын оставались в
молчании и ужасе от того, на что они решились, с улицы все надвигался
сгущавшийся шум, который вдруг перешел в неистовый рев и отогнал от них
муки сознания. Валерий все еще был погружен в соображения, но хозяйка
встревожилась и оживилась: она выбежала в беспорядочном туалете в
гостиную, бросилась к окну и закричала:
- Смотри, какая толпа!
Валериан лениво потянулся как бы спросонья и отвечал сквозь зубы:
- Нелепая толпа, maman, не стоит и смотреть!
- Да, но, однако, это трогательно!
- А я так думаю - нимало.
- Но да, но все-таки ведь это вера!
- Не знаю, право!
- А вообрази, наш швейцар: он, должно быть, совершенный нигилист.
- Он, кажется, когда-то славился другим.
- А именно?
- Он помогал переводить нигилистов. О нем знает ваш генерал.
- Но как же, - я его спрашиваю, - что это значит? А он отвечает:
"Необстоятельный народ-с мечется, а не знает чего".
- Он, однако, умно вам ответил.
- Ну, полно, пожалуйста! Но что за глупые, вправду, чего они все разом
хотят?
- Вероятно, они хотят, чтоб их вытолкали и побили.
- И какие гадкие: испитые, оборванные!
- Ну да, труждающиеся и обремененные. Тут, верно, где-нибудь Jean или
Onthon.
- Гляди, пожалуйста: вот и эта бойкая женщина, на которую жалуются.
Взаправду, смотри, как она их царапает!
Валериан встал и оживился.
- А-а! - сказал он, улыбаясь, - вот к этой я неравнодушен. Это личность
с характером, ее зовут как-то вроде Елизавет Воробей (*38); она вывозит
знаменитость в свет, и бьет, и царапает ту самую публик