"Спасите, дайте обогреться и спрячьте до вечера".
Батюшка спрашивает:
"А что вы, светы мои, со сносом (*12) или просто беглые?"
Аркадий говорит:
"Ничего мы ни у кого не унесли, а бежим от лютости графа Каменского и
хотим уйти в турецкий Хрущук, где уже немало наших людей живет. И нас не
найдут, а с нами есть свои деньги, и мы вам дадим за одну ночь
переночевать золотой червонец и перевенчаться три червонца. Перевенчать,
если можете, а если нет, то мы там, в Хрущуке, окрутимся".
Тот говорит:
"Нет, отчего же не могу? я могу. Что там еще в Хрущук везть. Давай за
все вместе пять золотых, - я вас здесь окручу".
И Аркадий подал ему пять золотых, а я вынула из ушей камариновые серьги
и отдала матушке.
Священник взял и сказал:
"Ох, светы мои, все бы это ничего - не таких, мне случалось, кручивал,
но нехорошо, что вы графские. Хоть я и поп, а мне его лютости страшно. Ну,
да уж пускай, что бог даст, то и будет, - прибавьте еще лобанчик хоть
обрезанный и прячьтесь".
Аркадий дал ему шестой червонец, полный, а он тогда своей попадье
говорит:
"Что же ты, старуха, стоишь? Дай беглянке хоть свою юбчонку да шушунчик
какой-нибудь, а то на нее смотреть стыдно, - она вся как голая".
А потом хотел нас в церковь свести и там в сундук с ризами спрятать. Но
только что попадья стала меня за переборочкой одевать, как вдруг слышим, у
двери кто-то звяк в кольцо.
13
- У нас сердца у обоих и замерли. А батюшка шепнул Аркадию:
"Ну, свет, в сундук с ризами вам теперь, видно, не попасть, а
полезай-ка скорей под перину".
А мне говорит:
"А ты, свет, вот сюда".
Взял да в часовой футляр меня и поставил, и запер, и ключ к себе в
карман положил, и пошел приезжим двери открывать. А их, слышно, народу
много, и кои у дверей стоят, а два человека уже снаружи в окна смотрят.
Вошло семь человек погони, все из графских охотников, с кистенями и с
арапниками, а за поясами своры веревочные, и с ними восьмой, графский
дворецкий, в длинной волчьей шубе с высоким козырем (*13).
Футляр, в котором я была спрятана, во всю переднюю половинку был
пропиленный, решатчатый, старой тонкой кисейкой затянут, и мне сквозь ту
кисею глядеть можно.
А старичок священник сробел, что ли, что дело плохо, - весь трясется
перед дворецким, и крестится, и кричит скоренько:
"Ох, светы мои, ой, светы ясные! Знаю, знаю, чего ищете, но только я
тут перед светлейшим графом ни в чем не виноват, ей-право, не виноват, ей,
не виноват!"
А сам как перекрестится, так пальцами через левое плечо на часовой
футляр кажет, где я заперта.
"Пропала я", - думаю, видя, как он это чудо делает.
Дворецкий тоже это увидал и говорит:
"Нам все известно. Подавай ключ вот от этих часов".
А поп опять замахал рукой:
"Ой, светы мои, ой, ясненькие! Простите, не взыскивайте: я позабыл, где
ключ положил, ей, позабыл, ей, позабыл".
А с этим все себя другою рукой по карману гладит.
Дворецкий и это чудо опять заметил и ключ у него из кармана достал и
меня отпер.
"Вылезай, - говорит, - соколка, а сокол твой теперь нам сам скажется".
А Аркаша уже и сказался: сбросил с себя поповскую постель на пол и
стоит.
"Да, - говорит, - видно, нечего делать, ваша взяла, - везите меня на
терзание, но она ни в чем не повинна: я ее силой умчал".
А к попу обернулся да только и сделал всего, что в лицо ему плю