ой?"
А Аркадий отвечает:
"Виноват, на ковре оступился".
Граф намекнул:
"Смотри, к добру ли это?"
А у Аркадия на душе такое сделалось, что ему все равно, быть добру или
худу.
Услыхал, что меня велено Цецилией убирать, и, словно ничего не видя и
не слыша, взял свой прибор в кожаной шкатулке и пошел.
9
- Приходит к графову брату, а у того уже у зеркала свечи зажжены и
опять два пистолета рядом, да тут же уже не два золотых, а десять, и
пистолеты набиты не пустым выстрелом, а черкесскими пулями.
Графов брат говорит:
"Пуделя у меня никакого нет, а вот иве что нужно: сделай мне туалет в
самой отважной мине и получай десять золотых, а если обрежешь - убью".
Аркадий посмотрел, посмотрел и вдруг, - господь его знает, что с ним
сделалось, - стал графова брата и стричь и брить. В одну минуту сделал все
в лучшем виде, золото в карман ссыпал и говорит:
"Прощайте".
Тот отвечает:
"Иди, но только я хотел бы знать: отчего такая отчаянная твоя голова,
что ты на это решился?"
А Аркадий говорит:
"Отчего я решился - это знает только моя грудь да подоплека" (*8).
"Или, может быть, ты от пули заговорен, что и пистолетов не боишься?"
"Пистолеты - это пустяки, - отвечает Аркадий, - об них я и не думал".
"Как же так? Неужели ты смел думать, что твоего графа слово тверже
моего и я в тебя за порез не выстрелю? Если на тебе заговора нет, ты бы
жизнь кончил".
Аркадий, как ему графа напомянули, опять вздрогнул и точно в полуснях
проговорил:
"Заговора на мне нет, а есть во мне смысл от бога: пока бы ты руку с
пистолетом стал поднимать, чтобы в меня выстрелить, я бы прежде тебе
бритвою все горло перерезал".
И с тем бросился вон и пришел в театр как раз в свое время и стал меня
убирать, а сам весь трясется. И как завьет мне один локон и пригнется,
чтобы губами отдувать, так все одно шепчет:
"Не бойся, увезу".
10
- Спектакль хорошо шел, потому что все мы как каменные были, приучены и
к страху и к мучительству: что на сердце ни есть, а свое исполнение делали
так, что ничего и не заметно.
Со сцены видели и графа и его брата - оба один на другого похожи. За
кулисы пришли - даже отличить трудно. Только наш тихий-претихий, будто
сдобрившись. Это у него всегда бывало перед самою большою лютостию.
И все мы млеем и крестимся:
"Господи! помилуй и спаси. На кого его зверство обрушится!"
А нам про Аркашину безумную отчаянность, что он сделал, было еще
неизвестно, но сам Аркадий, разумеется, понимал, что ему не быть прощады,
и был бледный, когда графов брат взглянул на него и что-то тихо на ухо
нашему графу буркнул. А я была очень слухмена и расслыхала: он сказал:
"Я тебе как брат советую: ты его бойся, когда он бритвой бреет".
Наш только тихо улыбнулся.
Кажется, что-то и сам Аркаша слышал, потому что когда стал меня к
последнему представлению герцогиней убирать, так - чего никогда с ним не
бывало - столько пудры переложил, что костюмер-француз стал меня
отряхивать и сказал:
"Тро боку, тро боку!" [слишком много (франц.)] - и щеточкой лишнее с
меня счистил.
11
- А как все представление окончилось, тогда сняли с меня платье
герцогини де Бурблян и одели Цецилией - одно этакое белое, просто без
рукавов, а на плечах только узелками подхвачено, - терпеть мы этого убора
не могли. Ну, а потом идет Аркадий, чтобы
А Аркадий отвечает:
"Виноват, на ковре оступился".
Граф намекнул:
"Смотри, к добру ли это?"
А у Аркадия на душе такое сделалось, что ему все равно, быть добру или
худу.
Услыхал, что меня велено Цецилией убирать, и, словно ничего не видя и
не слыша, взял свой прибор в кожаной шкатулке и пошел.
9
- Приходит к графову брату, а у того уже у зеркала свечи зажжены и
опять два пистолета рядом, да тут же уже не два золотых, а десять, и
пистолеты набиты не пустым выстрелом, а черкесскими пулями.
Графов брат говорит:
"Пуделя у меня никакого нет, а вот иве что нужно: сделай мне туалет в
самой отважной мине и получай десять золотых, а если обрежешь - убью".
Аркадий посмотрел, посмотрел и вдруг, - господь его знает, что с ним
сделалось, - стал графова брата и стричь и брить. В одну минуту сделал все
в лучшем виде, золото в карман ссыпал и говорит:
"Прощайте".
Тот отвечает:
"Иди, но только я хотел бы знать: отчего такая отчаянная твоя голова,
что ты на это решился?"
А Аркадий говорит:
"Отчего я решился - это знает только моя грудь да подоплека" (*8).
"Или, может быть, ты от пули заговорен, что и пистолетов не боишься?"
"Пистолеты - это пустяки, - отвечает Аркадий, - об них я и не думал".
"Как же так? Неужели ты смел думать, что твоего графа слово тверже
моего и я в тебя за порез не выстрелю? Если на тебе заговора нет, ты бы
жизнь кончил".
Аркадий, как ему графа напомянули, опять вздрогнул и точно в полуснях
проговорил:
"Заговора на мне нет, а есть во мне смысл от бога: пока бы ты руку с
пистолетом стал поднимать, чтобы в меня выстрелить, я бы прежде тебе
бритвою все горло перерезал".
И с тем бросился вон и пришел в театр как раз в свое время и стал меня
убирать, а сам весь трясется. И как завьет мне один локон и пригнется,
чтобы губами отдувать, так все одно шепчет:
"Не бойся, увезу".
10
- Спектакль хорошо шел, потому что все мы как каменные были, приучены и
к страху и к мучительству: что на сердце ни есть, а свое исполнение делали
так, что ничего и не заметно.
Со сцены видели и графа и его брата - оба один на другого похожи. За
кулисы пришли - даже отличить трудно. Только наш тихий-претихий, будто
сдобрившись. Это у него всегда бывало перед самою большою лютостию.
И все мы млеем и крестимся:
"Господи! помилуй и спаси. На кого его зверство обрушится!"
А нам про Аркашину безумную отчаянность, что он сделал, было еще
неизвестно, но сам Аркадий, разумеется, понимал, что ему не быть прощады,
и был бледный, когда графов брат взглянул на него и что-то тихо на ухо
нашему графу буркнул. А я была очень слухмена и расслыхала: он сказал:
"Я тебе как брат советую: ты его бойся, когда он бритвой бреет".
Наш только тихо улыбнулся.
Кажется, что-то и сам Аркаша слышал, потому что когда стал меня к
последнему представлению герцогиней убирать, так - чего никогда с ним не
бывало - столько пудры переложил, что костюмер-француз стал меня
отряхивать и сказал:
"Тро боку, тро боку!" [слишком много (франц.)] - и щеточкой лишнее с
меня счистил.
11
- А как все представление окончилось, тогда сняли с меня платье
герцогини де Бурблян и одели Цецилией - одно этакое белое, просто без
рукавов, а на плечах только узелками подхвачено, - терпеть мы этого убора
не могли. Ну, а потом идет Аркадий, чтобы