дней репетиции упала кулиса и пришибла ногу
актрисе, которой следовало играть в пьесе "герцогиню де Бурблян".
Никогда и нигде я не встречал роли этого наименования, но Любовь
Онисимовна произносила ее именно так.
Плотников, уронивших кулису, послали на конюшню наказывать, а больную
отнесли в ее каморку, но роли герцогини де Бурблян играть было некому.
- Тут, - говорила Любовь Онисимовна, - я и вызвалась, потому что мне
очень нравилось, как герцогиня де Бурблян у отцовых ног прощенья просит и
с распущенными волосами умирает. А у меня у самой волосы были удивительно
какие большие и русые, и Аркадий их убирал - заглядение.
Граф был очень обрадован неожиданным вызовом девушки исполнить роль и,
получив от режиссера удостоверение, что "Люба роли не испортит", ответил:
- За порчу мне твоя спина ответит, а ей отнеси от меня камариновые
серьги.
"Камариновые же серьги" у них был подарок и лестный и противный. Это
был первый знак особенной чести быть возведенною на краткий миг в одалиски
владыки. За этим вскоре, а иногда и сейчас же, отдавалось приказание
Аркадию убрать обреченную девушку после театра "в невинном виде святою
Цецилией", и во всем в белом, в венке и с лилией в руках символизированную
innocence [невинность (франц.)] доставляли на графскую половину.
- Это, - говорила няня, - по твоему возрасту непонятно, но было это
самое ужасное, особенно для меня, потому что я об Аркадии мечтала. Я и
начала плакать. Серьги бросила на стол, а сама плачу и как вечером
представлять буду, того уже и подумать не могу.
6
А в эти самые роковые часы другое - тоже роковое и искусительное дело
подкралось и к Аркадию.
Приехал представиться государю из своей деревни брат графа, который был
еще собой хуже, и давно в деревне жил, и формы не надевал, и не брился,
потому что "все лицо у него в буграх заросло". Тут же, при таком особенном
случае, надо было примундириться и всего себя самого привести в порядок и
"в военное воображение", какое требовалось по форме.
А требовалось много.
- Теперь этого и не понимают, как тогда было строго, - говорила няня. -
Тогда во всем форменность наблюдалась и было положение для важных господ
как в лицах, так и в причесании головы, а иному это ужасно не шло, и если
его причесать по форме, с хохлом стоймя и с височками, то все лицо выйдет
совершенно точно мужицкая балалайка без струн. Важные господа ужасно как
этого боялись. В этом и много значило мастерство в бритье и в прическе, -
как на лице между бакенбард и усов дорожки пробрить, и как завитки
положить, и как вычесать, - от этого от самой от малости в лице выходила
совсем другая фантазия. Штатским господам, по словам няни, легче было,
потому что на них внимательного призрения не обращали - от них только
требовался вид посмирнее, а от военных больше требовалось - чтобы перед
старшим воображалась смирность, а на всех прочих отвага безмерная
хорохорилась.
Это-то вот и умел придавать некрасивому и ничтожному лицу графа своим
удивительным искусством Аркадий.
7
Деревенский же брат графа был еще некрасивее городского и вдобавок в
деревне совсем "заволохател" и "напустил в лицо такую грубость", что даже
сам это чувствовал, а убирать его было некому, потому что он ко всему
очень скуп был и своего парикмахера в Москву по оброку отпустил, да и лицо
у этого второго графа было
актрисе, которой следовало играть в пьесе "герцогиню де Бурблян".
Никогда и нигде я не встречал роли этого наименования, но Любовь
Онисимовна произносила ее именно так.
Плотников, уронивших кулису, послали на конюшню наказывать, а больную
отнесли в ее каморку, но роли герцогини де Бурблян играть было некому.
- Тут, - говорила Любовь Онисимовна, - я и вызвалась, потому что мне
очень нравилось, как герцогиня де Бурблян у отцовых ног прощенья просит и
с распущенными волосами умирает. А у меня у самой волосы были удивительно
какие большие и русые, и Аркадий их убирал - заглядение.
Граф был очень обрадован неожиданным вызовом девушки исполнить роль и,
получив от режиссера удостоверение, что "Люба роли не испортит", ответил:
- За порчу мне твоя спина ответит, а ей отнеси от меня камариновые
серьги.
"Камариновые же серьги" у них был подарок и лестный и противный. Это
был первый знак особенной чести быть возведенною на краткий миг в одалиски
владыки. За этим вскоре, а иногда и сейчас же, отдавалось приказание
Аркадию убрать обреченную девушку после театра "в невинном виде святою
Цецилией", и во всем в белом, в венке и с лилией в руках символизированную
innocence [невинность (франц.)] доставляли на графскую половину.
- Это, - говорила няня, - по твоему возрасту непонятно, но было это
самое ужасное, особенно для меня, потому что я об Аркадии мечтала. Я и
начала плакать. Серьги бросила на стол, а сама плачу и как вечером
представлять буду, того уже и подумать не могу.
6
А в эти самые роковые часы другое - тоже роковое и искусительное дело
подкралось и к Аркадию.
Приехал представиться государю из своей деревни брат графа, который был
еще собой хуже, и давно в деревне жил, и формы не надевал, и не брился,
потому что "все лицо у него в буграх заросло". Тут же, при таком особенном
случае, надо было примундириться и всего себя самого привести в порядок и
"в военное воображение", какое требовалось по форме.
А требовалось много.
- Теперь этого и не понимают, как тогда было строго, - говорила няня. -
Тогда во всем форменность наблюдалась и было положение для важных господ
как в лицах, так и в причесании головы, а иному это ужасно не шло, и если
его причесать по форме, с хохлом стоймя и с височками, то все лицо выйдет
совершенно точно мужицкая балалайка без струн. Важные господа ужасно как
этого боялись. В этом и много значило мастерство в бритье и в прическе, -
как на лице между бакенбард и усов дорожки пробрить, и как завитки
положить, и как вычесать, - от этого от самой от малости в лице выходила
совсем другая фантазия. Штатским господам, по словам няни, легче было,
потому что на них внимательного призрения не обращали - от них только
требовался вид посмирнее, а от военных больше требовалось - чтобы перед
старшим воображалась смирность, а на всех прочих отвага безмерная
хорохорилась.
Это-то вот и умел придавать некрасивому и ничтожному лицу графа своим
удивительным искусством Аркадий.
7
Деревенский же брат графа был еще некрасивее городского и вдобавок в
деревне совсем "заволохател" и "напустил в лицо такую грубость", что даже
сам это чувствовал, а убирать его было некому, потому что он ко всему
очень скуп был и своего парикмахера в Москву по оброку отпустил, да и лицо
у этого второго графа было