казать невозможно, носик
тоненький и гордый, а глаза ангельские, добрые, и густой хохолок
прекрасиво с головы на глаза свешивался, - так что глядит он, бывало, как
из-за туманного облака.
Словом, тупейный художник был красавец и "_всем_ нравился". "Сам граф"
его тоже любил и "от всех отличал, одевал прелестно, но содержал в самой
большой строгости". Ни за что не хотел, чтобы Аркадий еще кого, кроме его,
остриг, обрил и причесал, и для того _всегда_ держал его при своей
уборной, и, кроме как в театр, Аркадий никуда не имел выхода.
Даже в церковь для исповеди или причастия его не пускали, потому что
граф сам в бога не верил, а духовных терпеть не мог и один раз на пасхе
борисоглебских священников со крестом борзыми затравил. [Рассказанный
случай был известен в Орле очень многим. Я слыхал об этом от моей бабушки
Алферьевой (*6) и от известного своею непогрешительною правдивостью
старика, купца Ивана Ив.Андросова, который сам видел, "как псы духовенство
рвали", а спасся от графа только тем, что "взял греха на душу". Когда граф
его велел привести и спросил: "Тебе жаль их?" - Андросов отвечал: "Никак
нет, ваше сиятельство, так им и надо: пусть не шляются". За это его
Каменский помиловал. (Прим.авт.)]
Граф же, по словам Любови Онисимовны, был так страшно нехорош, через
свое всегдашнее зленье, что на всех зверей сразу походил. Но Аркадий и
этому зверообразиго умел дать, хотя на время, такое воображение, что когда
граф вечером в ложе сидел, то показывался даже многих важнее.
А в натуре-то графа, к большой его досаде, именно и недоставало всего
более важности и "военного воображения".
И вот, чтобы никто не мог воспользоваться услугами такого
неподражаемого артиста, как Аркадий, - он сидел "весь свой век без выпуска
и денег не видал в руках отроду". А было ему тогда уже лет за двадцать
пять, а Любови Онисимовне девятнадцатый год. Они, разумеется, были
знакомы, и у них образовалось то, что в таковые годы случается, то есть
они друг друга полюбили. Но говорить они о своей любви не могли иначе, как
далекими намеками при всех, во время гримировки.
Свидания с глаза на глаз были совершенно невозможны и даже немыслимы...
- Нас, актрис, - говорила Любовь Онисимовна, - берегли в таком же роде,
как у знатных господ берегут _кормилиц_; при нас были приставлены пожилые
женщины, у которых есть дети, и если, помилуй бог, с которою-нибудь из нас
что бы случилось, то у тех женщин все дети поступали на страшное
тиранство.
Завет целомудрия мог нарушать только "сам", - тот, кто его уставил.
5
Любовь Онисимовна в то время была не только в цвете своей девственной
красы, но и в самом интересном моменте развития своего многостороннего
таланта: она "пела в хорах подпури", танцевала "первые па в "Китайской
огороднице" и, чувствуя призвание к трагизму, "знала все роли
_наглядкою_".
В каких именно было годах - точно не знаю, но случилось, что через Орел
проезжал государь (не могу сказать, Александр Павлович или Николай
Павлович) и в Орле ночевал, а вечером ожидали, что он будет в театре у
графа Каменского.
Граф тогда всю знать к себе в театр пригласил (мест за деньги не
продавали), и спектакль поставили самый лучший. Любовь Онисимовна должна
была и петь в "подпури", и танцевать "Китайскую огородницу", а тут вдруг
еще во время самой после
тоненький и гордый, а глаза ангельские, добрые, и густой хохолок
прекрасиво с головы на глаза свешивался, - так что глядит он, бывало, как
из-за туманного облака.
Словом, тупейный художник был красавец и "_всем_ нравился". "Сам граф"
его тоже любил и "от всех отличал, одевал прелестно, но содержал в самой
большой строгости". Ни за что не хотел, чтобы Аркадий еще кого, кроме его,
остриг, обрил и причесал, и для того _всегда_ держал его при своей
уборной, и, кроме как в театр, Аркадий никуда не имел выхода.
Даже в церковь для исповеди или причастия его не пускали, потому что
граф сам в бога не верил, а духовных терпеть не мог и один раз на пасхе
борисоглебских священников со крестом борзыми затравил. [Рассказанный
случай был известен в Орле очень многим. Я слыхал об этом от моей бабушки
Алферьевой (*6) и от известного своею непогрешительною правдивостью
старика, купца Ивана Ив.Андросова, который сам видел, "как псы духовенство
рвали", а спасся от графа только тем, что "взял греха на душу". Когда граф
его велел привести и спросил: "Тебе жаль их?" - Андросов отвечал: "Никак
нет, ваше сиятельство, так им и надо: пусть не шляются". За это его
Каменский помиловал. (Прим.авт.)]
Граф же, по словам Любови Онисимовны, был так страшно нехорош, через
свое всегдашнее зленье, что на всех зверей сразу походил. Но Аркадий и
этому зверообразиго умел дать, хотя на время, такое воображение, что когда
граф вечером в ложе сидел, то показывался даже многих важнее.
А в натуре-то графа, к большой его досаде, именно и недоставало всего
более важности и "военного воображения".
И вот, чтобы никто не мог воспользоваться услугами такого
неподражаемого артиста, как Аркадий, - он сидел "весь свой век без выпуска
и денег не видал в руках отроду". А было ему тогда уже лет за двадцать
пять, а Любови Онисимовне девятнадцатый год. Они, разумеется, были
знакомы, и у них образовалось то, что в таковые годы случается, то есть
они друг друга полюбили. Но говорить они о своей любви не могли иначе, как
далекими намеками при всех, во время гримировки.
Свидания с глаза на глаз были совершенно невозможны и даже немыслимы...
- Нас, актрис, - говорила Любовь Онисимовна, - берегли в таком же роде,
как у знатных господ берегут _кормилиц_; при нас были приставлены пожилые
женщины, у которых есть дети, и если, помилуй бог, с которою-нибудь из нас
что бы случилось, то у тех женщин все дети поступали на страшное
тиранство.
Завет целомудрия мог нарушать только "сам", - тот, кто его уставил.
5
Любовь Онисимовна в то время была не только в цвете своей девственной
красы, но и в самом интересном моменте развития своего многостороннего
таланта: она "пела в хорах подпури", танцевала "первые па в "Китайской
огороднице" и, чувствуя призвание к трагизму, "знала все роли
_наглядкою_".
В каких именно было годах - точно не знаю, но случилось, что через Орел
проезжал государь (не могу сказать, Александр Павлович или Николай
Павлович) и в Орле ночевал, а вечером ожидали, что он будет в театре у
графа Каменского.
Граф тогда всю знать к себе в театр пригласил (мест за деньги не
продавали), и спектакль поставили самый лучший. Любовь Онисимовна должна
была и петь в "подпури", и танцевать "Китайскую огородницу", а тут вдруг
еще во время самой после