уку за пазухою видневшегося из-под черной рясы шелкового коричневого
подрясника.
Нечего было сомневаться, что он бережет тут отсчитанные им деньги.
Милой даме, имеющей _общие_ понятия об архиерейских богатствах, конечно
и в голову не приходило, что преосвященный Поликарп, как о нем говорили,
"был не богаче церковной мыши": этот архиерей был до такой степени беден,
что сам занимал у своих подчиненных по "четвертной ассигнации".
Но в таком случае, что же он так бережно нес в руке, спрятанной за
пазуху? Неужто "одно слово умного человека"? Но где же он нашел так скоро
этого умного человека? Или у него есть свой "черный угол", где такой человек
спрятан? Но тогда зачем же он посылал ее разыскивать умного человека, если
такой, как Святогоров конь, у него всегда наготове под замком, удила грызет
и бьет от нетерпенья копытом об измрамран пол?
Все это было невыразимо любопытно и раздражительно.
Преосвященный молча сел к столу, положил себе в свою голубую чашку
ложечку варенья и молча же начал се долго и терпеливо размешивать.
Вежливая гостья не прерывала хозяина - она только искоса поглядывала на
него, стараясь проникнуть, принес ли он ей нужные для взятки деньги, или он
принес только одно могучее слово очень умного человека, с которым, как ей
казалось, владыка удалялся для совещания.
И ей было крайне досадно на застенчивость архиерея, который, очевидно,
был чем-то смущен и как бы не решался возобновлять прерванного разговора,
Она допила свою чашку, поставила ее на стол и сделала решительное
движение, как будто готовясь встать и распроститься.
Архиерей это заметил и, тронув ее слегка за руку, произнес:
- Не торопитесь.
Она осталась. Владыка опять мешкал, работая в чашке ложечкою, и,
наконец, отпив чайку, начал, покряхтывая и морщась:
- Все так и идет, поветриями... то такая болезнь, то другая... У меня
на сих днях проездом из Петербурга генерал был... тоже дела имеет и тоже
досадует и жалуется: "совсем, говорит, умные люди у нас переводятся; прежде
будто были, а потом стало все менее и менее, и теперь совсем нет". Как
бывает годами от ветров неурожай на груши или на яблоки, так теперь недород
на умы. Отчего бы это?
- Я не знаю, владыка.
- И я не знаю. Я ему только сказал, что неужели уже мы стали такое
сплошь дурацкое соборище? "Не встречали ли, говорю, хоть проездом кого
потолковее?" - "Да удивительно, говорит: едешь по дорогам, беседуешь, все
будто умные люди - обо всем так хорошо судят, а дойдут до дела, ни в ком
деловитости нет". Вот не в том ли, говорю, и есть наше поветрие, что
деловитые-то умы у нас все по путям ходят, а при делах заместо них
приставлена бестолочь?
- К чему же это мне, владыка?
- А к тому, что умных людей действительно остается искать только в
глупом месте, куда мы их забили, точно какую непотребность. Вот отчего все и
трудно и нудно.
Архиерей опять остановился, а дама обнаружила новое намерение встать,
но он придержал ее.
- Это очень дорого с вас хотят, - заговорил владыка.
- Уже мы в этом, ваше преосвященство, согласились. Но как это ни
дорого, а все-таки я понимаю так, что надо скорее давать деньги.
- Из чего же это явствует?
- А из того, что нет другого спасения.
- Да; а в этом-то разве есть спасение?
- Мм... по крайней мере обещают, тогда ка
подрясника.
Нечего было сомневаться, что он бережет тут отсчитанные им деньги.
Милой даме, имеющей _общие_ понятия об архиерейских богатствах, конечно
и в голову не приходило, что преосвященный Поликарп, как о нем говорили,
"был не богаче церковной мыши": этот архиерей был до такой степени беден,
что сам занимал у своих подчиненных по "четвертной ассигнации".
Но в таком случае, что же он так бережно нес в руке, спрятанной за
пазуху? Неужто "одно слово умного человека"? Но где же он нашел так скоро
этого умного человека? Или у него есть свой "черный угол", где такой человек
спрятан? Но тогда зачем же он посылал ее разыскивать умного человека, если
такой, как Святогоров конь, у него всегда наготове под замком, удила грызет
и бьет от нетерпенья копытом об измрамран пол?
Все это было невыразимо любопытно и раздражительно.
Преосвященный молча сел к столу, положил себе в свою голубую чашку
ложечку варенья и молча же начал се долго и терпеливо размешивать.
Вежливая гостья не прерывала хозяина - она только искоса поглядывала на
него, стараясь проникнуть, принес ли он ей нужные для взятки деньги, или он
принес только одно могучее слово очень умного человека, с которым, как ей
казалось, владыка удалялся для совещания.
И ей было крайне досадно на застенчивость архиерея, который, очевидно,
был чем-то смущен и как бы не решался возобновлять прерванного разговора,
Она допила свою чашку, поставила ее на стол и сделала решительное
движение, как будто готовясь встать и распроститься.
Архиерей это заметил и, тронув ее слегка за руку, произнес:
- Не торопитесь.
Она осталась. Владыка опять мешкал, работая в чашке ложечкою, и,
наконец, отпив чайку, начал, покряхтывая и морщась:
- Все так и идет, поветриями... то такая болезнь, то другая... У меня
на сих днях проездом из Петербурга генерал был... тоже дела имеет и тоже
досадует и жалуется: "совсем, говорит, умные люди у нас переводятся; прежде
будто были, а потом стало все менее и менее, и теперь совсем нет". Как
бывает годами от ветров неурожай на груши или на яблоки, так теперь недород
на умы. Отчего бы это?
- Я не знаю, владыка.
- И я не знаю. Я ему только сказал, что неужели уже мы стали такое
сплошь дурацкое соборище? "Не встречали ли, говорю, хоть проездом кого
потолковее?" - "Да удивительно, говорит: едешь по дорогам, беседуешь, все
будто умные люди - обо всем так хорошо судят, а дойдут до дела, ни в ком
деловитости нет". Вот не в том ли, говорю, и есть наше поветрие, что
деловитые-то умы у нас все по путям ходят, а при делах заместо них
приставлена бестолочь?
- К чему же это мне, владыка?
- А к тому, что умных людей действительно остается искать только в
глупом месте, куда мы их забили, точно какую непотребность. Вот отчего все и
трудно и нудно.
Архиерей опять остановился, а дама обнаружила новое намерение встать,
но он придержал ее.
- Это очень дорого с вас хотят, - заговорил владыка.
- Уже мы в этом, ваше преосвященство, согласились. Но как это ни
дорого, а все-таки я понимаю так, что надо скорее давать деньги.
- Из чего же это явствует?
- А из того, что нет другого спасения.
- Да; а в этом-то разве есть спасение?
- Мм... по крайней мере обещают, тогда ка