нскому предводителю
(потом совестному судье и председателю палат) Л. И. Константиновну и помирал
со смеху, рассказывая, что ему удалось настроить, чтобы архиерей с
губернатором лютее обозлились друг на друга, или же предавался серьезной
скорби, что они "устают действовать", - в последнем случае он не
успокаивался, пока не приходил к счастливым соображениям, чем их раздразнить
и стравить наново. И он отменно достигал этих целей, о которых мы в доме
дяди всегда больше или меньше знали и из коих об иных стоит, кажется,
рассказать для характеристики лиц и того _солидного_ времени, которое так
часто противопоставляется нынешнему времени - легкомысленному и несолидному.
Смарагд по прибытии в Орел очень скоро узнал о Шульце и оценил его
значение. Он, разумеется, не только не пренебрег майором, но отнесся к нему
с самою лестною внимательностью. Долго он все зазывал Шульца к себе через
Киреевских и заигрывал с ним через других, поручая попенять ему, что он не
хочет "навестить бедного монаха". Шульц не шел, но как бы благоволил к
архиерею и похваливал его насчет губернатора. Наконец они встретились с
Смарагдом, кажется на обеде в с. Шахове, и майор здесь совсем очаровал
скучавшего епископа своими едкими сарказмами над Трубецким и доктором
Лоренцем, а также и над другими видными орловскими гражданами. Знавший толк
в людях, Смарагд тут же постарался подметить слабость самого майора: он
заметил, что Шульц любил хорошо покушать и притом был тонкий ценитель
"доброго винца", в чем довольно сведущ был и покойный епископ. И вот "бедный
монах" пригласил Зоила к себе в город запросто и угостил его, что
называется, "по-знатоцки".
С тек пор они стали знакомы и, как люди очень умные, не много чинясь
друг с другом, скоро сблизились. Но Смарагду, конечно, не удалось закормить
Шульца до того, чтобы он совсем положил печать молчания на свои уста, и хотя
многим казалось, будто майор как бы щадил архиерея и даже нападал за него на
князя, но весьма вероятно, что это происходило оттого, что Смарагд без
сравнения превосходил губернатора в уме, а Шульц был любитель ума, в ком бы
ни встречал его. Однако послабление епископу длилось недолго: раз, когда
Шульцу стали замечать, что он щадит архиерея, он ответил:
- Не могу же я, господа, не делать разницы между Трубецким, у которого
мне подают блюдо его лакеи, и архиереем, который всегда сам меня потчует.
Это было передано Смарагду и послужило началом владычного
неудовольствия, которое вскоре затем усилилось еще одним обстоятельством,
после которого между владыкою и Шульцем произошел разрыв. Причиною тому был
приезд в Орел какого-то важного чиновника центрального духовного учреждения.
Может быть, это был директор синодальной канцелярии, а может быть,
что-нибудь даже еще более достопримечательное. Смарагд чествовал заезжего
гостя в своем архиерейском доме вечернею трапезою, а Шульц был в числе
возлежавших и, по обыкновению, один оживлял пир своим веселым и злым
остроумием.
Благодаря ему зашла беседа за ночь, и "недоставшу вину" владыка
восплескал руками, что у него было призывным знаком для слуг; но слуги, не
чая позднего дополнения к столу, отлучились. Тогда архиерей живо встал и,
чтобы не распустить компанию, подобрав свою бархатную рясу, побежал с такою
резвостию, что, чрезвычайн
(потом совестному судье и председателю палат) Л. И. Константиновну и помирал
со смеху, рассказывая, что ему удалось настроить, чтобы архиерей с
губернатором лютее обозлились друг на друга, или же предавался серьезной
скорби, что они "устают действовать", - в последнем случае он не
успокаивался, пока не приходил к счастливым соображениям, чем их раздразнить
и стравить наново. И он отменно достигал этих целей, о которых мы в доме
дяди всегда больше или меньше знали и из коих об иных стоит, кажется,
рассказать для характеристики лиц и того _солидного_ времени, которое так
часто противопоставляется нынешнему времени - легкомысленному и несолидному.
Смарагд по прибытии в Орел очень скоро узнал о Шульце и оценил его
значение. Он, разумеется, не только не пренебрег майором, но отнесся к нему
с самою лестною внимательностью. Долго он все зазывал Шульца к себе через
Киреевских и заигрывал с ним через других, поручая попенять ему, что он не
хочет "навестить бедного монаха". Шульц не шел, но как бы благоволил к
архиерею и похваливал его насчет губернатора. Наконец они встретились с
Смарагдом, кажется на обеде в с. Шахове, и майор здесь совсем очаровал
скучавшего епископа своими едкими сарказмами над Трубецким и доктором
Лоренцем, а также и над другими видными орловскими гражданами. Знавший толк
в людях, Смарагд тут же постарался подметить слабость самого майора: он
заметил, что Шульц любил хорошо покушать и притом был тонкий ценитель
"доброго винца", в чем довольно сведущ был и покойный епископ. И вот "бедный
монах" пригласил Зоила к себе в город запросто и угостил его, что
называется, "по-знатоцки".
С тек пор они стали знакомы и, как люди очень умные, не много чинясь
друг с другом, скоро сблизились. Но Смарагду, конечно, не удалось закормить
Шульца до того, чтобы он совсем положил печать молчания на свои уста, и хотя
многим казалось, будто майор как бы щадил архиерея и даже нападал за него на
князя, но весьма вероятно, что это происходило оттого, что Смарагд без
сравнения превосходил губернатора в уме, а Шульц был любитель ума, в ком бы
ни встречал его. Однако послабление епископу длилось недолго: раз, когда
Шульцу стали замечать, что он щадит архиерея, он ответил:
- Не могу же я, господа, не делать разницы между Трубецким, у которого
мне подают блюдо его лакеи, и архиереем, который всегда сам меня потчует.
Это было передано Смарагду и послужило началом владычного
неудовольствия, которое вскоре затем усилилось еще одним обстоятельством,
после которого между владыкою и Шульцем произошел разрыв. Причиною тому был
приезд в Орел какого-то важного чиновника центрального духовного учреждения.
Может быть, это был директор синодальной канцелярии, а может быть,
что-нибудь даже еще более достопримечательное. Смарагд чествовал заезжего
гостя в своем архиерейском доме вечернею трапезою, а Шульц был в числе
возлежавших и, по обыкновению, один оживлял пир своим веселым и злым
остроумием.
Благодаря ему зашла беседа за ночь, и "недоставшу вину" владыка
восплескал руками, что у него было призывным знаком для слуг; но слуги, не
чая позднего дополнения к столу, отлучились. Тогда архиерей живо встал и,
чтобы не распустить компанию, подобрав свою бархатную рясу, побежал с такою
резвостию, что, чрезвычайн