менная
литература. Я с самого первого дня был одним из прилежнейших фуксов. Домой к
матушке я ездил только однажды в год. Один раз я уже гостил у ней,
несказанно радуя ее моим голубым воротником другая побывка домой предстояла
мне следующим летом. Переписывались мы с матушкой часто она была покойна и
очень довольна своим положением у дяди: он был чудак, но человек предобрый,
что, однако, не мешало ему порою сердить и раздражать мою мать. Так, он,
например, в тот год как я был в университете, в светлый праздник прислал
матери самый странный подарок: это был запечатанный конверт, в котором
оказался билет на могильное место на монастырском кладбище. Шутка с этим
подарком необыкновенно встревожила мою немного мнительную мать она мне
горько жаловалась на дядино шутовство и видела в этом что-то пророческое. Я
ее успокоивал, но без успеха.
Между тем, в ожидании лета, когда я снова надеялся увидеться с
матушкой, я должен был переменить квартиру. Это обусловливалось
случайностию. В семейство, в котором я жил, приехала одна родственница, и
комната, которую я занимал, понадобилась хозяевам. Я пустился на поиски себе
нового жилища. Дело это, конечно, не трудное и не головоломное, но злая
судьба меня подстерегала. Должно вам оказать, что в первый раз, когда я
пустился на эти поиски, мне мерещилось, как бы я не попал в какое-нибудь
дурное место. Я знал много рассказов о нехороших людях, нехороших обществах
и боялся попасть в эти общества, частью потому, что не любил их, чувствовал
к ним отвращение, частью же потому, что боялся быть обиженным. Я всегда был
характера кроткого и прошу вас не судить обо мне по моей гимназической
истории. Нож и меч вообще руке моей не свойственны, хотя судьба в насмешку
надо мною влагала в мои руки и тот и другой. Я мог вспыхивать только на
мгновение, но вообще всегда был человеком свойств самых миролюбивых, и
обстоятельства моего детства и отрочества сделали меня даже меланхоликом и
трусом до того, что я - поистине вам говорю - боялся даже переменить себе
квартиру. Но это было необходимо: я крайне стеснял увеличившуюся семью моего
хозяина до того, что он шутя сказал мне:
- Ну, дружок, Орест Маркович, воля твоя, а если честью от нас не
выйдешь, я тебя с полицией вытравлю!
Удалиться было необходимо, и я на это решился..
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
И вот не успел я выйти на свои поиски, как вижу, передо мною вдруг
стала какая-то старушка.
- Батюшка мой, - говорит, - не квартиру ли ищешь?
"Господи, словно благодетельная волшебница, - думаю, - узнала, в чем я
затрудняюсь, и стремится помочь мне".
- Да, - говорю, - вы отгадали: я ищу квартиру.
- А у нас, голубчик, тут в доме для тебя как раз есть прекрасная
комната.
И с этим словом добродушная старушка взяла меня за руку и подвела меня
к обитой чистою зеленою клеенкой двери, на которой была медная дощечка, в
тогдашнее время составлявшая еще в Москве довольно замечательную редкость.
На этой дощечке французскими литерами было написано: "Leoide Potelikoff,
Caitaie".
- Вот тут он, - говорит, - родной мой, Леонид-то Григорьевич. Он ей,
Марье Григорьевне, хозяйке нашей, брат доводится. Ты звякни, он и отопрется.
И с этими словами старушка сама позвонила и добавила:
- Она теперь сама-то, Марья Григорьевна, да терямши мужа, в
расстройстве, а он ее делами управляет он и комнату сдает с
литература. Я с самого первого дня был одним из прилежнейших фуксов. Домой к
матушке я ездил только однажды в год. Один раз я уже гостил у ней,
несказанно радуя ее моим голубым воротником другая побывка домой предстояла
мне следующим летом. Переписывались мы с матушкой часто она была покойна и
очень довольна своим положением у дяди: он был чудак, но человек предобрый,
что, однако, не мешало ему порою сердить и раздражать мою мать. Так, он,
например, в тот год как я был в университете, в светлый праздник прислал
матери самый странный подарок: это был запечатанный конверт, в котором
оказался билет на могильное место на монастырском кладбище. Шутка с этим
подарком необыкновенно встревожила мою немного мнительную мать она мне
горько жаловалась на дядино шутовство и видела в этом что-то пророческое. Я
ее успокоивал, но без успеха.
Между тем, в ожидании лета, когда я снова надеялся увидеться с
матушкой, я должен был переменить квартиру. Это обусловливалось
случайностию. В семейство, в котором я жил, приехала одна родственница, и
комната, которую я занимал, понадобилась хозяевам. Я пустился на поиски себе
нового жилища. Дело это, конечно, не трудное и не головоломное, но злая
судьба меня подстерегала. Должно вам оказать, что в первый раз, когда я
пустился на эти поиски, мне мерещилось, как бы я не попал в какое-нибудь
дурное место. Я знал много рассказов о нехороших людях, нехороших обществах
и боялся попасть в эти общества, частью потому, что не любил их, чувствовал
к ним отвращение, частью же потому, что боялся быть обиженным. Я всегда был
характера кроткого и прошу вас не судить обо мне по моей гимназической
истории. Нож и меч вообще руке моей не свойственны, хотя судьба в насмешку
надо мною влагала в мои руки и тот и другой. Я мог вспыхивать только на
мгновение, но вообще всегда был человеком свойств самых миролюбивых, и
обстоятельства моего детства и отрочества сделали меня даже меланхоликом и
трусом до того, что я - поистине вам говорю - боялся даже переменить себе
квартиру. Но это было необходимо: я крайне стеснял увеличившуюся семью моего
хозяина до того, что он шутя сказал мне:
- Ну, дружок, Орест Маркович, воля твоя, а если честью от нас не
выйдешь, я тебя с полицией вытравлю!
Удалиться было необходимо, и я на это решился..
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
И вот не успел я выйти на свои поиски, как вижу, передо мною вдруг
стала какая-то старушка.
- Батюшка мой, - говорит, - не квартиру ли ищешь?
"Господи, словно благодетельная волшебница, - думаю, - узнала, в чем я
затрудняюсь, и стремится помочь мне".
- Да, - говорю, - вы отгадали: я ищу квартиру.
- А у нас, голубчик, тут в доме для тебя как раз есть прекрасная
комната.
И с этим словом добродушная старушка взяла меня за руку и подвела меня
к обитой чистою зеленою клеенкой двери, на которой была медная дощечка, в
тогдашнее время составлявшая еще в Москве довольно замечательную редкость.
На этой дощечке французскими литерами было написано: "Leoide Potelikoff,
Caitaie".
- Вот тут он, - говорит, - родной мой, Леонид-то Григорьевич. Он ей,
Марье Григорьевне, хозяйке нашей, брат доводится. Ты звякни, он и отопрется.
И с этими словами старушка сама позвонила и добавила:
- Она теперь сама-то, Марья Григорьевна, да терямши мужа, в
расстройстве, а он ее делами управляет он и комнату сдает с