л сало...
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Кухтин перестал сечь, тевтонский клюв директора вытянулся, и он сквозь
очки остро воззрился на бледного Локоткова в группе учеников пробежал тихий
ропот, и на мгновение все затихло.
- Ты? - спросил директор. - Ты сам сознаешься?
- Я, - твердо отвечал Локотков. - Я сам сознаюсь: секите меня одного.
- Он? - обратился директор к ученикам.
Дети молчали. Некоторые, только покашливая, слегка подталкивали друг
друга. На нескольких лицах как бы мелькнула какая-то нехорошая решимость, но
никто не сказал ни слова.
- А, вы так! - сказал директор. - Тогда я буду сечь вас всех, всех,
поголовно всех.
И - представьте себе мою прелестнейшую минуту в этом гадком
воспоминании! - нас всех, маленьких детей, точно проникла одна электрическая
искра, мы все рванулись к Локоткову и закричали:
- Да, да, секите нас всех, всех секите, а не его!
Директор закричал, затопал, дал нескольким ближе к нему стоявшим
звонкие пощечины, и тут вдруг начальство перешло от угрозы к самым лукавым
соблазнам.
- Это не может быть, - сказал директор, - чтобы вы все были так
безнравственны, низки, чтобы желать подвергнуть себя такому грубому
наказанию. Я уверен, что между вами есть благородные, возвышенные характеры,
и начальство вполне полагается на их благородство: я отношусь теперь с моим
вопросом именно только к таким, и кто истинно благороден, кто мне объяснит
эту историю, тот поедет домой сейчас же, сию же минуту!
Едва кончилась эта сладкая речь, как из задних рядов вышел Калатузов и
начал рассказывать все по порядку ровным и тихим голосом. По мере того как
он рассказывал, я чувствовал, что по телу моему рассыпается как будто
горячий песок, уши мои пылали, верхние зубы совершенно сцеплялись с нижними
рука моя безотчетно опустилась в карман панталон, достала оттуда небольшой
перочинный ножик, который я тихо раскрыл и, не взвидя вокруг себя света,
бросился на Калатузова и вонзил в него...
Это было делом одного мгновения, пред которым другие три или четыре
мгновения я не давал себе никакого отчета. Я опомнился и пришел в себя
спустя три недели в незнакомой мне комнате и увидел пред собою доброе,
благословенное лицо моей матери. У изголовья моего стоял маленький столик с
лекарственными бутылочками окна комнаты были завешены везде царствовал
полусвет. В углу моя няня тихо мочила в полоскательной чашке компрессы. Я
хотел что-то сказать, но мать погрозила мне пальцем и положила этот бледный
палец на мои почерневшие губы.
- Я знаю, что ты хочешь спросить, - сказала мне мать. - Забудь все: мы
теперь живем здесь в гостинице, а туда ты больше не поедешь.
Меня взяли из заведения и отвезли в другое, в Москву, где меня не били,
не секли, но где зато не было пленявшего меня рыцарского духа. Отсюда,
семнадцати лет, я выдержал экзамен в Московский университет. Я был смирен и
тих боялся угроз, боялся шуток, бежал от слез людских, бежал от смеха и
складывался чудаком но от сюрпризов и внезапностей все-таки не спасался
напротив, по мере того как я подрастал, сюрпризы и внезапности в моей жизни
все становились серьезнее и многозначительнее. Начинаю вам теперь мой
университетский анекдот: отчего я хорошо учился, но не доучился.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Время моего студенчества было славное время Московского университета,
про которое нынче так кстати и некстати часто вспоминает наша совре
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Кухтин перестал сечь, тевтонский клюв директора вытянулся, и он сквозь
очки остро воззрился на бледного Локоткова в группе учеников пробежал тихий
ропот, и на мгновение все затихло.
- Ты? - спросил директор. - Ты сам сознаешься?
- Я, - твердо отвечал Локотков. - Я сам сознаюсь: секите меня одного.
- Он? - обратился директор к ученикам.
Дети молчали. Некоторые, только покашливая, слегка подталкивали друг
друга. На нескольких лицах как бы мелькнула какая-то нехорошая решимость, но
никто не сказал ни слова.
- А, вы так! - сказал директор. - Тогда я буду сечь вас всех, всех,
поголовно всех.
И - представьте себе мою прелестнейшую минуту в этом гадком
воспоминании! - нас всех, маленьких детей, точно проникла одна электрическая
искра, мы все рванулись к Локоткову и закричали:
- Да, да, секите нас всех, всех секите, а не его!
Директор закричал, затопал, дал нескольким ближе к нему стоявшим
звонкие пощечины, и тут вдруг начальство перешло от угрозы к самым лукавым
соблазнам.
- Это не может быть, - сказал директор, - чтобы вы все были так
безнравственны, низки, чтобы желать подвергнуть себя такому грубому
наказанию. Я уверен, что между вами есть благородные, возвышенные характеры,
и начальство вполне полагается на их благородство: я отношусь теперь с моим
вопросом именно только к таким, и кто истинно благороден, кто мне объяснит
эту историю, тот поедет домой сейчас же, сию же минуту!
Едва кончилась эта сладкая речь, как из задних рядов вышел Калатузов и
начал рассказывать все по порядку ровным и тихим голосом. По мере того как
он рассказывал, я чувствовал, что по телу моему рассыпается как будто
горячий песок, уши мои пылали, верхние зубы совершенно сцеплялись с нижними
рука моя безотчетно опустилась в карман панталон, достала оттуда небольшой
перочинный ножик, который я тихо раскрыл и, не взвидя вокруг себя света,
бросился на Калатузова и вонзил в него...
Это было делом одного мгновения, пред которым другие три или четыре
мгновения я не давал себе никакого отчета. Я опомнился и пришел в себя
спустя три недели в незнакомой мне комнате и увидел пред собою доброе,
благословенное лицо моей матери. У изголовья моего стоял маленький столик с
лекарственными бутылочками окна комнаты были завешены везде царствовал
полусвет. В углу моя няня тихо мочила в полоскательной чашке компрессы. Я
хотел что-то сказать, но мать погрозила мне пальцем и положила этот бледный
палец на мои почерневшие губы.
- Я знаю, что ты хочешь спросить, - сказала мне мать. - Забудь все: мы
теперь живем здесь в гостинице, а туда ты больше не поедешь.
Меня взяли из заведения и отвезли в другое, в Москву, где меня не били,
не секли, но где зато не было пленявшего меня рыцарского духа. Отсюда,
семнадцати лет, я выдержал экзамен в Московский университет. Я был смирен и
тих боялся угроз, боялся шуток, бежал от слез людских, бежал от смеха и
складывался чудаком но от сюрпризов и внезапностей все-таки не спасался
напротив, по мере того как я подрастал, сюрпризы и внезапности в моей жизни
все становились серьезнее и многозначительнее. Начинаю вам теперь мой
университетский анекдот: отчего я хорошо учился, но не доучился.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Время моего студенчества было славное время Московского университета,
про которое нынче так кстати и некстати часто вспоминает наша совре