предложение, которое подал зрелый в сужденье отец протопоп. Он не
видал нужды ни в какой складчине ни на окраску заставы, ни на форму
градоправителя, а сказал, что все должно лечь на того, кто всех провиннее,
а всех провиннее, по его мнению, был откупщик. На него все должно и пасть.
Он один обязан на свой собственный счет не по неволе какой, а из усердия
окрасить заставу, за что протопоп обещал, сретая губернатора, упомянуть об
этом в кратком слове и, кроме того, помолиться о жертвователе в
тайноглаголемой запрестольной молитве. Кроме того, отец протопоп рассудил,
что откупщик должен дать заседателю, сверх ординарии, тройную порцию рому,
французской водки и кизлярки, до которых заседатель охоч. И пусть
заседатель за то отрапортуется больным и пьет себе дома эту добавочную
ординарию и на улицу не выходит, а свой мундир, одной с полицейским формы,
отпустит Рыжову, от чего сей последний, вероятно, не найдет причины
отказаться, и будут тогда и овцы целы, и волки сыты.
План этот тем более был удачен, что непременный заседатель
ростом-дородством несколько походил на Рыжова, и притом, женясь недавно на
купеческой дочери, имел мундирную пару в полном порядке. Следовательно,
оставалось только упросить его, чтобы он для общего блага к приезду
начальства слег в постель под видом тяжкой болезни и сдал свою амуницию на
этот случай Рыжову, которого отец протопоп, надеясь на свой духовный
авторитет, тоже взялся убедить - и убедил. Не видя в этом ни даров, ни
мзды, справедливый Александр Афанасьевич, для общего счастия, согласился
надеть мундир. Произведена была примерка и пригонка форменной пары
заседателя на Рыжова, и после некоторого выпуска со всех сторон всех
запасов в мундире и в ретузах дело было приведено к удовлетворительному
результату. Александр Афанасьевич хотя чувствовал в мундире весьма
стеснительную связанность, но мог, однако, двигаться и все-таки был теперь
сносным представителем власти. Небольшой же белый карниз между мундиром и
канифасовыми ретузами положено было закрыть соответственною же канифасовою
надшивкою, которою этот карниз был удачно замаскирован. Словом, Александр
Афанасьевич был снаряжен так, что губернатор мог повернуть его на все
стороны и полюбоваться им так и иначе. Но злому року угодно было все это
осмеять и оставить Александру Афанасьевичу надлежащую представительность
только с одной стороны, а другую совсем испортить, и притом таким
двусмысленным образом, что могло дать повод к самым произвольным
толкованиям его и без того загадочного политического образа мыслей.
10
Шлагбаум был окрашен во все цвета национальной пестряди, состоящей из
черных и белых полос с красными отводами, и еще не успел запылиться, как
пронеслась весть, что губернатор уже выехал из соседнего города и держит
путь прямо на Солигалич. Тотчас же везде были поставлены махальные
солдаты, а у забора бедной хибары Рыжова глодала землю резвая почтовая
тройка с телегою, в которую Александр Афанасьевич должен был вспрыгнуть
при первом сигнале и скакать навстречу "надменной фигуре".
В последнем условии было чрезвычайно много неудобной сложности,
исполнявшей все вокруг беспокойной тревогой, которую очень не любил
самообладающий Рыжов. Он решился "быть всегда на своем месте": перевел
тройку от своего забора к заставе и сам в
видал нужды ни в какой складчине ни на окраску заставы, ни на форму
градоправителя, а сказал, что все должно лечь на того, кто всех провиннее,
а всех провиннее, по его мнению, был откупщик. На него все должно и пасть.
Он один обязан на свой собственный счет не по неволе какой, а из усердия
окрасить заставу, за что протопоп обещал, сретая губернатора, упомянуть об
этом в кратком слове и, кроме того, помолиться о жертвователе в
тайноглаголемой запрестольной молитве. Кроме того, отец протопоп рассудил,
что откупщик должен дать заседателю, сверх ординарии, тройную порцию рому,
французской водки и кизлярки, до которых заседатель охоч. И пусть
заседатель за то отрапортуется больным и пьет себе дома эту добавочную
ординарию и на улицу не выходит, а свой мундир, одной с полицейским формы,
отпустит Рыжову, от чего сей последний, вероятно, не найдет причины
отказаться, и будут тогда и овцы целы, и волки сыты.
План этот тем более был удачен, что непременный заседатель
ростом-дородством несколько походил на Рыжова, и притом, женясь недавно на
купеческой дочери, имел мундирную пару в полном порядке. Следовательно,
оставалось только упросить его, чтобы он для общего блага к приезду
начальства слег в постель под видом тяжкой болезни и сдал свою амуницию на
этот случай Рыжову, которого отец протопоп, надеясь на свой духовный
авторитет, тоже взялся убедить - и убедил. Не видя в этом ни даров, ни
мзды, справедливый Александр Афанасьевич, для общего счастия, согласился
надеть мундир. Произведена была примерка и пригонка форменной пары
заседателя на Рыжова, и после некоторого выпуска со всех сторон всех
запасов в мундире и в ретузах дело было приведено к удовлетворительному
результату. Александр Афанасьевич хотя чувствовал в мундире весьма
стеснительную связанность, но мог, однако, двигаться и все-таки был теперь
сносным представителем власти. Небольшой же белый карниз между мундиром и
канифасовыми ретузами положено было закрыть соответственною же канифасовою
надшивкою, которою этот карниз был удачно замаскирован. Словом, Александр
Афанасьевич был снаряжен так, что губернатор мог повернуть его на все
стороны и полюбоваться им так и иначе. Но злому року угодно было все это
осмеять и оставить Александру Афанасьевичу надлежащую представительность
только с одной стороны, а другую совсем испортить, и притом таким
двусмысленным образом, что могло дать повод к самым произвольным
толкованиям его и без того загадочного политического образа мыслей.
10
Шлагбаум был окрашен во все цвета национальной пестряди, состоящей из
черных и белых полос с красными отводами, и еще не успел запылиться, как
пронеслась весть, что губернатор уже выехал из соседнего города и держит
путь прямо на Солигалич. Тотчас же везде были поставлены махальные
солдаты, а у забора бедной хибары Рыжова глодала землю резвая почтовая
тройка с телегою, в которую Александр Афанасьевич должен был вспрыгнуть
при первом сигнале и скакать навстречу "надменной фигуре".
В последнем условии было чрезвычайно много неудобной сложности,
исполнявшей все вокруг беспокойной тревогой, которую очень не любил
самообладающий Рыжов. Он решился "быть всегда на своем месте": перевел
тройку от своего забора к заставе и сам в