она двух Ко-
лек в один раз парою принесла.
- Позвольте, однако, спросить вас: почему вы их все так называете
"Кольками" да "Наташками"?
- А это по-татарски. У них все если взрослый русский человек - так
Иван, а женщина - Наташа, а мальчиков они Кольками кличут, так и моих
жен, хоть они и татарки были, но по мне их все уже русскими числили и
Наташками звали, а мальчишек Кальками. Однако все это, разумеется,
только поверхностно, потому что они были без всех церковных таинств, и я
их за своих детей не почитал.
- Как же не почитали за своих? почему же это так?
- Да что же их считать, когда они некрещеные-с и миром не мазаны.
- А чувства-то ваши родительские?
- Что же такое-с?
- Да неужто же вы этих детей нимало и не любили и не ласкали их ни-
когда?
- Да ведь как их ласкать? Разумеется, если, бывало, когда один си-
дишь, а который-нибудь подбежит, ну ничего, по головке его рукой пове-
дешь, погладишь и скажешь ему: "Ступай к матери", но только это редко
доводилось, потому мне не до них было.
- А отчего же не до них: дела, что ли, у вас очень много было?
- Нет-с; дела никакого, а тосковал: очень домой в Россию хотелось.
- Так вы и в десять лет не привыкли к степям?
- Нет-с, домой хочется... тоска делалась. Особенно по вечерам, или
даже когда среди дня стоит погода хорошая, жарынь, в стану тихо, вся та-
тарва от зною попадает по шатрам и спит, а я подниму у своего шатра по-
лочку и гляжу на степи... в одну сторону и в другую - все одинаково...
Знойный вид, жестокий; простор - краю нет; травы, буйство; ковыль белый,
пушистый, как серебряное море, волнуется, и по ветерку запах несет: ов-
цой пахнет, а солнце обливает, жжет, и степи, словно жизни тягостной,
нигде конца не предвидится, и тут глубине тоски дна нет... Зришь сам не
знаешь куда, и вдруг пред тобой отколь ни возьмется обозначается монас-
тырь или храм, и вспомнишь крещеную землю и заплачешь.
Иван Северьяныч остановился, тяжело вздохнул от воспоминания и про-
должал:
- Или еще того хуже было на солончаках над самым над Каспием: солнце
рдеет, печет, и солончак блестит, и море блестит... Одурение от этого
блеску даже хуже чем от ковыля делается, и не знаешь тогда, где себя, в
какой части света числить, то есть жив ты или умер и в безнадежном аду
за грехи мучишься. Там, где степь ковылистее, она все-таки радостней;
там хоть по увалам кое-где изредка шалфей сизеет или мелкий полынь и
чабрец пестрит белизну, а тут все одно блыщание... Там где-нибудь огонь
палом по траве пойдет, - суета поднимется: дрохвы летят, стрепеты, кули-
ки степные, и охота на них затеется. Тудаков этих, или по-здешнему дрох-
вов, на конях заезжаем и длинными кнутьями засекаем; а там, гляди, надо
и самим конями от огня бежать... Все от этого развлечение. А потом по
старому палу опять клубника засядет; птица на нее разная налетит, все
больше мелочь этакая, и пойдет в воздухе чириканье... А потом еще
где-нибудь и кустик встретишь: таволожка, дикий персичек или чилизник...
И когда на восходе солнца туман росою садится, будто прохладой пахнет, и
идут от растения запахи... Оно, разумеется, и при всем этом скучно, но
все еще перенесть можно, но на солончаке не приведи господи никому долго
побывать. Конь там одно время бывает доволен: он соль лижет и с нее мно-
го пьет и жиреет, но человеку там - погибель. Живности даже никакой нет,
только и есть, как на с
лек в один раз парою принесла.
- Позвольте, однако, спросить вас: почему вы их все так называете
"Кольками" да "Наташками"?
- А это по-татарски. У них все если взрослый русский человек - так
Иван, а женщина - Наташа, а мальчиков они Кольками кличут, так и моих
жен, хоть они и татарки были, но по мне их все уже русскими числили и
Наташками звали, а мальчишек Кальками. Однако все это, разумеется,
только поверхностно, потому что они были без всех церковных таинств, и я
их за своих детей не почитал.
- Как же не почитали за своих? почему же это так?
- Да что же их считать, когда они некрещеные-с и миром не мазаны.
- А чувства-то ваши родительские?
- Что же такое-с?
- Да неужто же вы этих детей нимало и не любили и не ласкали их ни-
когда?
- Да ведь как их ласкать? Разумеется, если, бывало, когда один си-
дишь, а который-нибудь подбежит, ну ничего, по головке его рукой пове-
дешь, погладишь и скажешь ему: "Ступай к матери", но только это редко
доводилось, потому мне не до них было.
- А отчего же не до них: дела, что ли, у вас очень много было?
- Нет-с; дела никакого, а тосковал: очень домой в Россию хотелось.
- Так вы и в десять лет не привыкли к степям?
- Нет-с, домой хочется... тоска делалась. Особенно по вечерам, или
даже когда среди дня стоит погода хорошая, жарынь, в стану тихо, вся та-
тарва от зною попадает по шатрам и спит, а я подниму у своего шатра по-
лочку и гляжу на степи... в одну сторону и в другую - все одинаково...
Знойный вид, жестокий; простор - краю нет; травы, буйство; ковыль белый,
пушистый, как серебряное море, волнуется, и по ветерку запах несет: ов-
цой пахнет, а солнце обливает, жжет, и степи, словно жизни тягостной,
нигде конца не предвидится, и тут глубине тоски дна нет... Зришь сам не
знаешь куда, и вдруг пред тобой отколь ни возьмется обозначается монас-
тырь или храм, и вспомнишь крещеную землю и заплачешь.
Иван Северьяныч остановился, тяжело вздохнул от воспоминания и про-
должал:
- Или еще того хуже было на солончаках над самым над Каспием: солнце
рдеет, печет, и солончак блестит, и море блестит... Одурение от этого
блеску даже хуже чем от ковыля делается, и не знаешь тогда, где себя, в
какой части света числить, то есть жив ты или умер и в безнадежном аду
за грехи мучишься. Там, где степь ковылистее, она все-таки радостней;
там хоть по увалам кое-где изредка шалфей сизеет или мелкий полынь и
чабрец пестрит белизну, а тут все одно блыщание... Там где-нибудь огонь
палом по траве пойдет, - суета поднимется: дрохвы летят, стрепеты, кули-
ки степные, и охота на них затеется. Тудаков этих, или по-здешнему дрох-
вов, на конях заезжаем и длинными кнутьями засекаем; а там, гляди, надо
и самим конями от огня бежать... Все от этого развлечение. А потом по
старому палу опять клубника засядет; птица на нее разная налетит, все
больше мелочь этакая, и пойдет в воздухе чириканье... А потом еще
где-нибудь и кустик встретишь: таволожка, дикий персичек или чилизник...
И когда на восходе солнца туман росою садится, будто прохладой пахнет, и
идут от растения запахи... Оно, разумеется, и при всем этом скучно, но
все еще перенесть можно, но на солончаке не приведи господи никому долго
побывать. Конь там одно время бывает доволен: он соль лижет и с нее мно-
го пьет и жиреет, но человеку там - погибель. Живности даже никакой нет,
только и есть, как на с