йста, кроме этого московского священника за самоу-
бийц разве никто не молится?
- А не знаю, право, как вам на это что доложить? Не следует, говорят,
будто бы за них бога просить, потому что они самоуправцы, а впрочем,
иные, сего не понимая, и о них молятся. На троицу, не то на духов день,
однако, кажется даже всем позволено за них молиться. Тогда и молитвы та-
кие особенные читаются. Чудесные молитвы, чувствительные; кажется, всег-
да бы их слушал.
- А их нельзя разве читать в другие дни?
- Не знаю-с. Об этом надо спросить у кого-нибудь из начитанных: те,
думается, должны бы знать; да как мне это ни к чему, об этом говорить.
- А в служении вы не замечали, чтобы эти молитвы когда-нибудь повто-
рялись?
- Нет-с, не замечал; да и вы, впрочем, на мои слова в этом не пола-
гайтесь, потому что я ведь у службы редко, бываю.
- Отчего же это?
- Занятия мои мне не позволяют.
- Вы иеромонах* или иеродиакон?
- Нет, я, еще просто в рясофоре*.
- Все же ведь уже это значит, вы инок?
- Н...да-с; вообще это так почитают.
- Почитать-то почитают, - отозвался на это купец, - но только из ря-
софора-то еще можно и в солдаты лоб забрить.
Богатырь-черноризец нимало этим замечанием не обиделся, а только по-
раздумал немножко и отвечал:
- Да, можно, и, говорят, бывали такие случаи; но только я уже стар:
пятьдесят третий год живу, да и мне военная служба не в диковину.
- Разве вы служили в военной службе?
- Служил-с.
- Что же, ты из ундеров, что ли? - снова спросил его купец.
- Нет, не из ундеров.
- Так кто же: солдат, или вахтер, или помазок - чей возок?
- Нет, не угадали; но только я настоящий военный, при полковых делах
был почти с самого детства.
- Значит, кантонист*? - сердясь, добивался купец.
- Опять же нет.
- Так прах же тебя разберет, кто же ты такой?
- Я конэсер.
- Что-о-о тако-о-е?
- Я конэсер-с, конэсер, или, как простонароднее выразить, я в лошадях
знаток и при ремонтерах* состоял для их руководствования.
- Вот как!
- Да-с, не одну тысячу коней отобрал и отъездил. Таких зверей отучал,
каковые, например, бывают, что встает на дыбы да со всего духу навзничь
бросается и сейчас седоку седельною лукою может грудь проломить, а со
мной этого ни одна не могла.
- Как же вы таких усмиряли?
- Я... я очень просто, потому что я к этому от природы своей особен-
ное дарование получил. Я как вскочу, сейчас, бывало, не дам лошади опом-
ниться, левою рукою ее со всей силы за ухо да в сторону, а правою кула-
ком между ушей по башке, да зубами страшно на нее заскриплю, так у нее у
иной даже инда мозг изо лба в ноздрях вместе с кровью покажется, - она и
усмиреет.
- Ну, а потом?
- Потом сойдешь, огладишь, дашь ей в глаза себе налюбоваться, чтобы в
памяти у нее хорошее воображение осталось, да потом сядешь опять и пое-
дешь.
- И лошадь после этого смирно идет?
- Смирно пойдет, потому лошадь умна, она чувствует, какой человек с
ней обращается и каких он насчет ее мыслей. Меня, например, лошадь в
этом рассуждении всякая любила и чувствовала. В Москве, в манеже, один
конь был, совсем у всех наездников от рук отбился и изучил, профан, та-
кую манеру, чтобы за колени седока есть. Просто, как черт, схватит зуби-
щами, так всю коленную чашку и вышелушит. От него много людей погибло.
Тогда в Москву англичанин Рарей* приезжал, - "бешеный усмиритель" он на-
зывался, - так она, эта подл
бийц разве никто не молится?
- А не знаю, право, как вам на это что доложить? Не следует, говорят,
будто бы за них бога просить, потому что они самоуправцы, а впрочем,
иные, сего не понимая, и о них молятся. На троицу, не то на духов день,
однако, кажется даже всем позволено за них молиться. Тогда и молитвы та-
кие особенные читаются. Чудесные молитвы, чувствительные; кажется, всег-
да бы их слушал.
- А их нельзя разве читать в другие дни?
- Не знаю-с. Об этом надо спросить у кого-нибудь из начитанных: те,
думается, должны бы знать; да как мне это ни к чему, об этом говорить.
- А в служении вы не замечали, чтобы эти молитвы когда-нибудь повто-
рялись?
- Нет-с, не замечал; да и вы, впрочем, на мои слова в этом не пола-
гайтесь, потому что я ведь у службы редко, бываю.
- Отчего же это?
- Занятия мои мне не позволяют.
- Вы иеромонах* или иеродиакон?
- Нет, я, еще просто в рясофоре*.
- Все же ведь уже это значит, вы инок?
- Н...да-с; вообще это так почитают.
- Почитать-то почитают, - отозвался на это купец, - но только из ря-
софора-то еще можно и в солдаты лоб забрить.
Богатырь-черноризец нимало этим замечанием не обиделся, а только по-
раздумал немножко и отвечал:
- Да, можно, и, говорят, бывали такие случаи; но только я уже стар:
пятьдесят третий год живу, да и мне военная служба не в диковину.
- Разве вы служили в военной службе?
- Служил-с.
- Что же, ты из ундеров, что ли? - снова спросил его купец.
- Нет, не из ундеров.
- Так кто же: солдат, или вахтер, или помазок - чей возок?
- Нет, не угадали; но только я настоящий военный, при полковых делах
был почти с самого детства.
- Значит, кантонист*? - сердясь, добивался купец.
- Опять же нет.
- Так прах же тебя разберет, кто же ты такой?
- Я конэсер.
- Что-о-о тако-о-е?
- Я конэсер-с, конэсер, или, как простонароднее выразить, я в лошадях
знаток и при ремонтерах* состоял для их руководствования.
- Вот как!
- Да-с, не одну тысячу коней отобрал и отъездил. Таких зверей отучал,
каковые, например, бывают, что встает на дыбы да со всего духу навзничь
бросается и сейчас седоку седельною лукою может грудь проломить, а со
мной этого ни одна не могла.
- Как же вы таких усмиряли?
- Я... я очень просто, потому что я к этому от природы своей особен-
ное дарование получил. Я как вскочу, сейчас, бывало, не дам лошади опом-
ниться, левою рукою ее со всей силы за ухо да в сторону, а правою кула-
ком между ушей по башке, да зубами страшно на нее заскриплю, так у нее у
иной даже инда мозг изо лба в ноздрях вместе с кровью покажется, - она и
усмиреет.
- Ну, а потом?
- Потом сойдешь, огладишь, дашь ей в глаза себе налюбоваться, чтобы в
памяти у нее хорошее воображение осталось, да потом сядешь опять и пое-
дешь.
- И лошадь после этого смирно идет?
- Смирно пойдет, потому лошадь умна, она чувствует, какой человек с
ней обращается и каких он насчет ее мыслей. Меня, например, лошадь в
этом рассуждении всякая любила и чувствовала. В Москве, в манеже, один
конь был, совсем у всех наездников от рук отбился и изучил, профан, та-
кую манеру, чтобы за колени седока есть. Просто, как черт, схватит зуби-
щами, так всю коленную чашку и вышелушит. От него много людей погибло.
Тогда в Москву англичанин Рарей* приезжал, - "бешеный усмиритель" он на-
зывался, - так она, эта подл