третье - городничий,
"сидящий на городу". Исправников тогда еще не было, и потому о них в
разделении власти суждения не полагали. Так это оставалось, впрочем, и
впоследствии: исправник был человек разъездной, и он сек только сельских
людей, которые тогда еще не имели самостоятельного понятия об иерархии и,
кто их ни сек, - одинаково ногами перебирали.
Введение новых судебных учреждений, ограничившее прежнюю теократическую
полноправность (*9) сельских администраторов, попортило это, особенно в
городах, где оно значительно содействовало падению не только
городнического, а даже губернаторского престижа, поднять который на
прежнюю высоту уже невозможно, - по крайней мере, для городничих, высокий
уряд которых заменен новшеством.
Но тогда, когда обдумывал и решал свою судьбу "Однодум", - все это было
еще в своем благоустроенном порядке. Губернаторы сидели в своих центрах,
как царьки: доступ к ним был труден, и предстояние им "сопряжено со
страхом"; они всем норовили говорить "ты", все им кланялись в пояс, а
иные, по усердию, даже земно; протопопы их "сретали" (*10) с крестами и
святою водою у входа во храмы, а подрукавная знать чествовала их
выражением низменного искательства и едва дерзала, в лице немногих
избранных своих представителей, просить их "в восприемники к купели". И
они, даже когда соглашались снизойти до такой милости, держали себя
царственно: они не ездили крестить сами, а посылали вместо себя чиновников
особых поручений или адъютантов, которые отвозили "ризки" и принимали
почет "в лице пославшего". Все тогда было величественно, степенно и
серьезно, под стать тому доброму и серьезному времени, часто
противопоставляемому нынешнему времени, не доброму и не серьезному.
Рыжову вышла прекрасная линия приблизиться к началу градской власти и,
не расставаясь с родным Солигаличем, стать на четвертую ступень в
государстве: в Солигаличе умер старый квартальный, и Рыжов задумал
проситься на его место.
4
Квартальническое место, хотя и не очень высокое, несмотря на то, что
составляло первую ступень ниже городничего, было, однако, довольно
выгодно, если только человек, его занимающий, хорошо умел стащить с
каждого воза полено дров, пару бураков или кочан капусты; но если он не
умел этого, то ему было бы плохо, так как казенного жалованья по этой
четвертой в государстве должности полагалось всего десять рублей
ассигнациями в месяц, то есть около двух рублей восьмидесяти пяти копеек
по нынешнему счету. На это четвертая особа в государстве должна была
прилично содержать себя и свою семью, а как это невозможно, то каждый
квартальный "донимал" с тех, которые обращались к нему за чем-нибудь "по
касающемуся делу". Без этого "донимания" невозможно было обходиться, и
даже сами вольтерианцы против этого не восставали (*11). О "неберущем"
квартальном никто и не думал, и потому если все квартальные брали, то
должен был брать и Рыжов. Само начальство не могло желать и терпеть, чтобы
он портил служебную линию. В этом не могло быть никакого сомнения, и не
могло быть о том никакой речи.
Городничий, к которому Рыжов обратился за квартальничьим местом,
разумеется, не задавал себе никакого вопроса о его способности к взятке.
Вероятно, он думал, что на этот счет Рыжов будет, как все другие,
"сидящий на городу". Исправников тогда еще не было, и потому о них в
разделении власти суждения не полагали. Так это оставалось, впрочем, и
впоследствии: исправник был человек разъездной, и он сек только сельских
людей, которые тогда еще не имели самостоятельного понятия об иерархии и,
кто их ни сек, - одинаково ногами перебирали.
Введение новых судебных учреждений, ограничившее прежнюю теократическую
полноправность (*9) сельских администраторов, попортило это, особенно в
городах, где оно значительно содействовало падению не только
городнического, а даже губернаторского престижа, поднять который на
прежнюю высоту уже невозможно, - по крайней мере, для городничих, высокий
уряд которых заменен новшеством.
Но тогда, когда обдумывал и решал свою судьбу "Однодум", - все это было
еще в своем благоустроенном порядке. Губернаторы сидели в своих центрах,
как царьки: доступ к ним был труден, и предстояние им "сопряжено со
страхом"; они всем норовили говорить "ты", все им кланялись в пояс, а
иные, по усердию, даже земно; протопопы их "сретали" (*10) с крестами и
святою водою у входа во храмы, а подрукавная знать чествовала их
выражением низменного искательства и едва дерзала, в лице немногих
избранных своих представителей, просить их "в восприемники к купели". И
они, даже когда соглашались снизойти до такой милости, держали себя
царственно: они не ездили крестить сами, а посылали вместо себя чиновников
особых поручений или адъютантов, которые отвозили "ризки" и принимали
почет "в лице пославшего". Все тогда было величественно, степенно и
серьезно, под стать тому доброму и серьезному времени, часто
противопоставляемому нынешнему времени, не доброму и не серьезному.
Рыжову вышла прекрасная линия приблизиться к началу градской власти и,
не расставаясь с родным Солигаличем, стать на четвертую ступень в
государстве: в Солигаличе умер старый квартальный, и Рыжов задумал
проситься на его место.
4
Квартальническое место, хотя и не очень высокое, несмотря на то, что
составляло первую ступень ниже городничего, было, однако, довольно
выгодно, если только человек, его занимающий, хорошо умел стащить с
каждого воза полено дров, пару бураков или кочан капусты; но если он не
умел этого, то ему было бы плохо, так как казенного жалованья по этой
четвертой в государстве должности полагалось всего десять рублей
ассигнациями в месяц, то есть около двух рублей восьмидесяти пяти копеек
по нынешнему счету. На это четвертая особа в государстве должна была
прилично содержать себя и свою семью, а как это невозможно, то каждый
квартальный "донимал" с тех, которые обращались к нему за чем-нибудь "по
касающемуся делу". Без этого "донимания" невозможно было обходиться, и
даже сами вольтерианцы против этого не восставали (*11). О "неберущем"
квартальном никто и не думал, и потому если все квартальные брали, то
должен был брать и Рыжов. Само начальство не могло желать и терпеть, чтобы
он портил служебную линию. В этом не могло быть никакого сомнения, и не
могло быть о том никакой речи.
Городничий, к которому Рыжов обратился за квартальничьим местом,
разумеется, не задавал себе никакого вопроса о его способности к взятке.
Вероятно, он думал, что на этот счет Рыжов будет, как все другие,