ью, которую очень любил. А
потому надо было здесь же промыслить себе занятие, и он его промыслил.
В то время у нас только образовывались постоянные почтовые сообщения:
между ближайшими городами учреждались раз в неделю гонцы, которые _носили_
суму с пакетами. Это называлась пешая почта. Плата за эту службу
назначалась не великая: рубля полтора в месяц "на своих харчах и при своей
обуви". Но для кого и такое содержание было заманчиво, те колебались
взяться носить почту, потому что для чуткой христианской совести русского
благочестия представлялось сомнительным: не заключается ли в такой пустой
затее, как разноска бумаги, чего-нибудь еретического и противного
истинному христианству?
Всякий, кому довелось о том слышать, - раздумывал, как бы не истравить
этим душу и за мзду временную не потерять жизнь вечную. И тут-то вот общее
сердоболие устроило Рыжовкина Алексашку.
- Он, - говорили, - сирота: ему больше господь простит, - особенно по
ребячеству. Ему, если его на поноске дорогою медведь или волк задерет и он
на суд предстанет, одно отвечать: "не разумел, господи", да и только. И в
ту пору взять с него нечего. А если да он уцелеет и со временем в лета
взойдет, то может в монастырь пойти и все преотлично отмолить, да еще не
за своей свечой и при чужом ладане. Чего ему еще по сиротству его ожидать
лучшего?
Сам Алексашка, которого это касалось всех более, был от мира не прочь и
на мир не челобитчик: он смелою рукою взял почтовую суму, взвалил ее на
плечи и стал таскать из Солигалича в Чухлому и обратно. Служба в пешей
почте пришла ему совершенно по вкусу и по натуре: он шел один через леса,
поля и болота и думал про себя свои сиротские думы, какие слагались в нем
под живым впечатлением всего, что встречал, что видел и слышал. При таких
условиях из него мог бы выйти поэт вроде Борнса (*4) или Кольцова, но у
Алексашки Рыжова была другая складка, - не поэтическая, а философская, и
из него вышел только замечательный чудак "Однодум". Ни даль утомительного
пути, ни зной, ни стужа, ни ветры и дождь его не пугали; почтовая сума до
такой степени была нипочем его могучей спине, что он, кроме этой сумы,
всегда носил с собою еще другую, серую холщовую сумку, в которой у него
лежала толстая книга, имевшая на него неодолимое влияние.
Книга эта была Библия.
2
Мне неизвестно, сколько лет он нес службу в пешей почте, беспрестанно
таская суму и Библию, но, кажется, это было долго и кончилось тем, что
пешая почта заменилась конною, а Рыжову "вышел чин". После этих двух
важных в жизни нашего героя событий в судьбе его произошел большой
перелом: охочий ходок с почтою, он уже не захотел ездить с почтарем и стал
искать себе другого места, - опять непременно там же, в Солигаличе, чтобы
не расстаться с матерью, которая в то время уже остарела и, притупев
зрением, стала хуже печь свои пироги.
Судя по тому, что чины на низших почтовых должностях получались очень
не скоро, например лет за двенадцать, - надо думать, что Рыжов имел об эту
пору лет двадцать шесть или даже немножко более, и во все это время он
только ходил взад и вперед из Солигалича в Чухлому и на ходу и на отдыхе
читал одну только свою Библию в затрапезном переплете. Он начитался ее
вволю и приобрел в ней большие и твердые познания, легшие в основу всей
его последующей оригинальной жизни, когда он стал умствовать и прилагат
потому надо было здесь же промыслить себе занятие, и он его промыслил.
В то время у нас только образовывались постоянные почтовые сообщения:
между ближайшими городами учреждались раз в неделю гонцы, которые _носили_
суму с пакетами. Это называлась пешая почта. Плата за эту службу
назначалась не великая: рубля полтора в месяц "на своих харчах и при своей
обуви". Но для кого и такое содержание было заманчиво, те колебались
взяться носить почту, потому что для чуткой христианской совести русского
благочестия представлялось сомнительным: не заключается ли в такой пустой
затее, как разноска бумаги, чего-нибудь еретического и противного
истинному христианству?
Всякий, кому довелось о том слышать, - раздумывал, как бы не истравить
этим душу и за мзду временную не потерять жизнь вечную. И тут-то вот общее
сердоболие устроило Рыжовкина Алексашку.
- Он, - говорили, - сирота: ему больше господь простит, - особенно по
ребячеству. Ему, если его на поноске дорогою медведь или волк задерет и он
на суд предстанет, одно отвечать: "не разумел, господи", да и только. И в
ту пору взять с него нечего. А если да он уцелеет и со временем в лета
взойдет, то может в монастырь пойти и все преотлично отмолить, да еще не
за своей свечой и при чужом ладане. Чего ему еще по сиротству его ожидать
лучшего?
Сам Алексашка, которого это касалось всех более, был от мира не прочь и
на мир не челобитчик: он смелою рукою взял почтовую суму, взвалил ее на
плечи и стал таскать из Солигалича в Чухлому и обратно. Служба в пешей
почте пришла ему совершенно по вкусу и по натуре: он шел один через леса,
поля и болота и думал про себя свои сиротские думы, какие слагались в нем
под живым впечатлением всего, что встречал, что видел и слышал. При таких
условиях из него мог бы выйти поэт вроде Борнса (*4) или Кольцова, но у
Алексашки Рыжова была другая складка, - не поэтическая, а философская, и
из него вышел только замечательный чудак "Однодум". Ни даль утомительного
пути, ни зной, ни стужа, ни ветры и дождь его не пугали; почтовая сума до
такой степени была нипочем его могучей спине, что он, кроме этой сумы,
всегда носил с собою еще другую, серую холщовую сумку, в которой у него
лежала толстая книга, имевшая на него неодолимое влияние.
Книга эта была Библия.
2
Мне неизвестно, сколько лет он нес службу в пешей почте, беспрестанно
таская суму и Библию, но, кажется, это было долго и кончилось тем, что
пешая почта заменилась конною, а Рыжову "вышел чин". После этих двух
важных в жизни нашего героя событий в судьбе его произошел большой
перелом: охочий ходок с почтою, он уже не захотел ездить с почтарем и стал
искать себе другого места, - опять непременно там же, в Солигаличе, чтобы
не расстаться с матерью, которая в то время уже остарела и, притупев
зрением, стала хуже печь свои пироги.
Судя по тому, что чины на низших почтовых должностях получались очень
не скоро, например лет за двенадцать, - надо думать, что Рыжов имел об эту
пору лет двадцать шесть или даже немножко более, и во все это время он
только ходил взад и вперед из Солигалича в Чухлому и на ходу и на отдыхе
читал одну только свою Библию в затрапезном переплете. Он начитался ее
вволю и приобрел в ней большие и твердые познания, легшие в основу всей
его последующей оригинальной жизни, когда он стал умствовать и прилагат