оворили мы с ним.
Все, что я буду говорить о нем, я слышала от самого покойного, подле
которого я была до последней минуты.
Бенни во время сражения находился в лагере Гарибальди, куда он прибыл
из Швейцарии, в качестве корреспондента. Когда командир девятого полка был
убит, тогда сын Гарибальди, Менотти, предложил Бенни команду, от которой он
не отказался. Но командовать пришлось ему недолго, он был ранен в правую
руку около большого пальца. В день 4 ноября он вместе с другими ранеными был
привезен в госпиталь святого Онуфрия. Вот что он рассказывал мне о ночи на 5
ноября:
- Я никогда не забуду этой ночи. Вообразите, когда мы были привезены,
ни постелей, ни даже соломы на полу не было. Сложивши нас всех кое-как, все
удалились, кроме часовых у дверей. Помню, подо мной умирал один тяжело
раненный, но у меня не было сил сдвинуться, чтобы освободить его из-под
моего груза. Около меня слышались голоса, просившие пить. Часовые даже не
двигались, сказав нам: "до утра". Ночи этой не было конца. Напрасно я ждал
рассвета - через окна, узкие, грязные, закрытые вечной паутиной, он пройти
не мог. Утром принесли лампы, начали носить кровати, мешки с соломой вместо
тюфяков. Всех нас осветили желтоватым светом. Тут я увидал по углам многих
моих товарищей, плавающих в крови. В эту ночь умерло двенадцать человек. Что
мы испытывали, трудно рассказать.
- Нельзя ли похлопотать перевести меня отсюда, - продолжал он. - Здесь,
несмотря на ничтожную рану, умру наверное. Вы ведь всего не видите, что
здесь делается.
- Отчего вы медлили так долго и не обратились ко мне с этим раньше? Вы
бы давно уже были куда-нибудь переведены. Если бы мне не позволили взять вас
к себе на дом, то мы бы выхлопотали перевести вас в другой госпиталь.
- У вас и без меня много дела. Есть люди, опаснее меня раненные. Да и
потом кто знает, позволят ли?
- Вам может то помочь, что вы по тем известиям, которые они имеют, не
были объявлены гарибальдийцем; вас считают просто корреспондентом.
- Так похлопочите, пожалуйста.
С помощью мистера Way и генерала-канцлера мы выхлопотали позволение
перевести Бенни в госпиталь святой Агаты.
В госпитале святой Агаты была отведена ему особая комната. Вообще
помещением он был доволен. Подле него был доктор француз, Labord.
Разница в положении Бенни с тех пор, как он находился в новом
госпитале, была довольно значительная. Он даже спустя неделю мог подолгу
сидеть на своей постели и помногу писал левой рукой. У него была большая
переписка с одним швейцарским городком, где жила им любимая личность, о
которой он, впрочем, мне сказал лишь тогда, когда уже не мог более писать и
когда я принуждена была ему читать получаемые им письма. Кроме этой
переписки, он вел дневник своего пребывания в Ментане. Все эти заметки, а
также и частные письма, оставшиеся после него, были захвачены и, несмотря на
мои убедительные просьбы, не были мне выданы. Итак, я отправлялась к Бенни
каждое утро, носила ему мясо и другую провизию и готовила ему обед сама, на
небольшом столике подле его постели. Больничное кушанье пугало его. Видя его
постоянно занятым, я убедительно просила его не писать много, не читать;
когда у меня было время, я читала ему сама. Судя по чистому наружному виду
комнаты, мне казалось, что и уход за ним должен быть хорош. Но этого-то и не
было".
Г-жа Якоби
Все, что я буду говорить о нем, я слышала от самого покойного, подле
которого я была до последней минуты.
Бенни во время сражения находился в лагере Гарибальди, куда он прибыл
из Швейцарии, в качестве корреспондента. Когда командир девятого полка был
убит, тогда сын Гарибальди, Менотти, предложил Бенни команду, от которой он
не отказался. Но командовать пришлось ему недолго, он был ранен в правую
руку около большого пальца. В день 4 ноября он вместе с другими ранеными был
привезен в госпиталь святого Онуфрия. Вот что он рассказывал мне о ночи на 5
ноября:
- Я никогда не забуду этой ночи. Вообразите, когда мы были привезены,
ни постелей, ни даже соломы на полу не было. Сложивши нас всех кое-как, все
удалились, кроме часовых у дверей. Помню, подо мной умирал один тяжело
раненный, но у меня не было сил сдвинуться, чтобы освободить его из-под
моего груза. Около меня слышались голоса, просившие пить. Часовые даже не
двигались, сказав нам: "до утра". Ночи этой не было конца. Напрасно я ждал
рассвета - через окна, узкие, грязные, закрытые вечной паутиной, он пройти
не мог. Утром принесли лампы, начали носить кровати, мешки с соломой вместо
тюфяков. Всех нас осветили желтоватым светом. Тут я увидал по углам многих
моих товарищей, плавающих в крови. В эту ночь умерло двенадцать человек. Что
мы испытывали, трудно рассказать.
- Нельзя ли похлопотать перевести меня отсюда, - продолжал он. - Здесь,
несмотря на ничтожную рану, умру наверное. Вы ведь всего не видите, что
здесь делается.
- Отчего вы медлили так долго и не обратились ко мне с этим раньше? Вы
бы давно уже были куда-нибудь переведены. Если бы мне не позволили взять вас
к себе на дом, то мы бы выхлопотали перевести вас в другой госпиталь.
- У вас и без меня много дела. Есть люди, опаснее меня раненные. Да и
потом кто знает, позволят ли?
- Вам может то помочь, что вы по тем известиям, которые они имеют, не
были объявлены гарибальдийцем; вас считают просто корреспондентом.
- Так похлопочите, пожалуйста.
С помощью мистера Way и генерала-канцлера мы выхлопотали позволение
перевести Бенни в госпиталь святой Агаты.
В госпитале святой Агаты была отведена ему особая комната. Вообще
помещением он был доволен. Подле него был доктор француз, Labord.
Разница в положении Бенни с тех пор, как он находился в новом
госпитале, была довольно значительная. Он даже спустя неделю мог подолгу
сидеть на своей постели и помногу писал левой рукой. У него была большая
переписка с одним швейцарским городком, где жила им любимая личность, о
которой он, впрочем, мне сказал лишь тогда, когда уже не мог более писать и
когда я принуждена была ему читать получаемые им письма. Кроме этой
переписки, он вел дневник своего пребывания в Ментане. Все эти заметки, а
также и частные письма, оставшиеся после него, были захвачены и, несмотря на
мои убедительные просьбы, не были мне выданы. Итак, я отправлялась к Бенни
каждое утро, носила ему мясо и другую провизию и готовила ему обед сама, на
небольшом столике подле его постели. Больничное кушанье пугало его. Видя его
постоянно занятым, я убедительно просила его не писать много, не читать;
когда у меня было время, я читала ему сама. Судя по чистому наружному виду
комнаты, мне казалось, что и уход за ним должен быть хорош. Но этого-то и не
было".
Г-жа Якоби