себя
и обязанным исполнять это требование, а теперь он должен поехать, чтобы
навсегда отделаться от притязаний, которые на него простирают поляки за его
рождение в Польше. Свое "я должен поехать" Бенни мотивировал тем, что у него
в Польше живут родные и что он хочет честно разъяснить полякам, что он их
политической революции не сочувствует, а сочувствует революции международной
- социалистической.
В эту пору Бенни был уже под судом по оговору Ничипоренки и мог выехать
из Петербурга или только тайно, с тем чтобы уже никогда сюда не
возвращаться, или же испросив на это разрешения начальства. Он предпочел
последнее, подал просьбу о дозволении ему съездить в Польшу "для свидания с
умирающим отцом". Просимое разрешение ему было дано на самое короткое время
с обязательством дорогою нигде не останавливаться, а наблюдение за
возвращением его было поручено в Томашове какому-то начальству. Бенни все
сделал аккуратно и, возвратившись назад в Петербург, говорил, что он теперь
свободен и что ржонд более никаких претензий простирать на него не будет.
Сколь искренни были эти слова Бенни? - за то пишущий эти строки не
ответствует, но, по привычке всегда верить честности Бенни, не имеет
оснований сомневаться, что он и на этот раз говорил правду. Да и к тому же,
надо признаться, цель поездки Артура Бенни и его возвращение были гораздо
менее загадочны, чем его отпуск из Петербурга. Подсудимый Бенни считался
здесь английским подданным, а между тем правительственное учреждение,
снабжавшее этого великобританского подданного Артура Бенни отпуском в Польшу
для свидания с отцом его, подданным русской короны, томашовским пастором, ни
на одну минуту не остановилось перед разноподданностью этого отца с сыном!
Автору этих записок казалось, что Бенни, указав на свое родство с
томашовским пастором, может утратить свои преимущества иностранца в России,
что с ним, хотя он и натурализованный английский субъект, могут пожелать
разделаться как с русским подданным, - но этого ничего не случилось. Бенни
через несколько времени и еще раз съездил, точно таким же образом, в Польшу,
когда отец его в самом деле захворал и скончался, и начальство опять, и во
второй раз отпуская его, не находило ничего несоответственного между
разноподданством отца с сыном. Тогда Бенни, видя, что учреждения, с которыми
он имел дело по своей подсудности, неуклонно намерены трактовать его
иностранцем, через что его по суду могут выслать из России за границу, подал
просьбу о дозволении ему принять русское подданство. Людям, удивлявшимся
этой новой странной выходке Бенни, он отвечал, что не желает пользоваться
привилегией) своего иностранного подданства и хочет принять на себя ту же
самую степень наказания, какая будет определена всем русским подданным,
осужденным с ним по одному делу; но ходатайство Бенни о принятии его в
русское подданство не удовлетворено, и он выслан за границу как иностранец.
Вот разве одно это только и может казаться в судьбах Бенни загадочным, но на
это-то загадочное обстоятельство никто из много рассуждавших о Бенни людей
ни разу не обратил внимания.
Бенни никогда не считал себя литератором и очень не любил, если в
печати как-нибудь появлялось его имя.
- Имя мое, - говорил он, - не поздно будет назвать тогда, когда я умру
и когда кто-нибудь захочет сделать духу моему друж
и обязанным исполнять это требование, а теперь он должен поехать, чтобы
навсегда отделаться от притязаний, которые на него простирают поляки за его
рождение в Польше. Свое "я должен поехать" Бенни мотивировал тем, что у него
в Польше живут родные и что он хочет честно разъяснить полякам, что он их
политической революции не сочувствует, а сочувствует революции международной
- социалистической.
В эту пору Бенни был уже под судом по оговору Ничипоренки и мог выехать
из Петербурга или только тайно, с тем чтобы уже никогда сюда не
возвращаться, или же испросив на это разрешения начальства. Он предпочел
последнее, подал просьбу о дозволении ему съездить в Польшу "для свидания с
умирающим отцом". Просимое разрешение ему было дано на самое короткое время
с обязательством дорогою нигде не останавливаться, а наблюдение за
возвращением его было поручено в Томашове какому-то начальству. Бенни все
сделал аккуратно и, возвратившись назад в Петербург, говорил, что он теперь
свободен и что ржонд более никаких претензий простирать на него не будет.
Сколь искренни были эти слова Бенни? - за то пишущий эти строки не
ответствует, но, по привычке всегда верить честности Бенни, не имеет
оснований сомневаться, что он и на этот раз говорил правду. Да и к тому же,
надо признаться, цель поездки Артура Бенни и его возвращение были гораздо
менее загадочны, чем его отпуск из Петербурга. Подсудимый Бенни считался
здесь английским подданным, а между тем правительственное учреждение,
снабжавшее этого великобританского подданного Артура Бенни отпуском в Польшу
для свидания с отцом его, подданным русской короны, томашовским пастором, ни
на одну минуту не остановилось перед разноподданностью этого отца с сыном!
Автору этих записок казалось, что Бенни, указав на свое родство с
томашовским пастором, может утратить свои преимущества иностранца в России,
что с ним, хотя он и натурализованный английский субъект, могут пожелать
разделаться как с русским подданным, - но этого ничего не случилось. Бенни
через несколько времени и еще раз съездил, точно таким же образом, в Польшу,
когда отец его в самом деле захворал и скончался, и начальство опять, и во
второй раз отпуская его, не находило ничего несоответственного между
разноподданством отца с сыном. Тогда Бенни, видя, что учреждения, с которыми
он имел дело по своей подсудности, неуклонно намерены трактовать его
иностранцем, через что его по суду могут выслать из России за границу, подал
просьбу о дозволении ему принять русское подданство. Людям, удивлявшимся
этой новой странной выходке Бенни, он отвечал, что не желает пользоваться
привилегией) своего иностранного подданства и хочет принять на себя ту же
самую степень наказания, какая будет определена всем русским подданным,
осужденным с ним по одному делу; но ходатайство Бенни о принятии его в
русское подданство не удовлетворено, и он выслан за границу как иностранец.
Вот разве одно это только и может казаться в судьбах Бенни загадочным, но на
это-то загадочное обстоятельство никто из много рассуждавших о Бенни людей
ни разу не обратил внимания.
Бенни никогда не считал себя литератором и очень не любил, если в
печати как-нибудь появлялось его имя.
- Имя мое, - говорил он, - не поздно будет назвать тогда, когда я умру
и когда кто-нибудь захочет сделать духу моему друж