за старых не стоят; но Бенни считал дело
проигранным и ни за что не согласился просить писем.
- Мало того, что их нельзя просить, но если бы мне их и дали, то я их
теперь не возьму, - решил он Ничипоренке.
Ничипоренко только пожал плечами и отвечал:
- Ну, этак, батюшка мой, с такими тонкостями вы в России ничего не
сделаете.
Бенни ему не отвечал.
Агитаторы оба взаимно были друг другом недовольны, и оба были не в
духе. Для первого шага у них уже было довольно неудач. Ничипоренко, однако,
первый нашелся, как ему выйти из такого неприятного положения. Сидя после
этого обеда в трактирном нумере у окна, в которое ярко светило спускавшееся
к закату солнце и в которое врывался шум и гром с заречья, где кипела
ярмарка, Ничипоренко несколько раз озирался на своего унылого и поникшего
головою партнера и, наконец, сказал; - Да бросьте вы, Бенни, об этом думать!
Эка, черт возьми, невидаль какая, что старая барыня рассердилась! Нам не они
нужны - нам народ нужен.
Бенни приподнял голову и взглянул на своего спутника остолбенелыми
глазами.
Большие, черные как уголь глаза Бенни при всяком грубом и неделикатном
поступке имели странную способность останавливаться, и тогда стоило большого
труда, чтобы его в такое время снова докликаться и заставить перевести свой
взгляд на другой предмет. Позже это знали очень многие; но Ничипоренко не
был предупрежден о таких столбняковых припадках Бенни и очень испугался. Он
облил Бенни водою и послал за доктором. Пришедший доктор велел пустить Бенни
кровь, но пока отыскали фельдшера, который должен был открыть жилу, больной
пришел в себя. Ничипоренко был несказанно этим обрадован: он вертелся около
Бенни, юлил и булькотал своим неприятным голосом:
- Нам нужен народ! Не они, а народ. Я положительно говорю, что нам
нужен народ!
Расстроенный Бенни повторял за ним: "народ".
- Именно народ! - подхватил Ничипоренко. - И мы должны идти к народу, и
мы должны сойтись с ним. Бенни смотрел на него молча.
- Чего вы смотрите? Пойдемте! - заговорил вдруг, оживляясь,
Ничипоренко. - Я вам ручаюсь, что вы в народе увидите совсем другое, чем
там. Берите скорее шапку и идем.
Бенни взял шапку, и они пошли.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Ментор вел своего Телемака на ярмарку, которая волновалась и шумела,
вся озаренная красным закатом.
Они шли сходиться с народом.
Ничипоренко опять впал в свою роль руководителя и хотел показать Бенни,
как должно сходиться с русским народом; но только, на свое несчастие, он в
это время спохватился, что он и сам не знает, как за это взяться. Правда, он
слыхал, как Павел Якушкин разговаривает с прислугою, и знал он, что уж Павел
Якушкин, всеми признано, настоящий мужик, но опять он никак не мог
припомнить ни одной из якушкинских речей; да и все ему мерещился ямщик,
который однажды сказал Якушкину:
- А зачем же на табе очки? Коли ты мужик, табе очки ненадобе. Нешто
мужики очки-то носят?
Ничипоренко поскорее схватил с себя синие консервы, которые надел в
дорогу для придания большей серьезности своему лицу, и едва он снял очки,
как его простым, не заслоненным стеклами глазам представился небольшой
чистенький домик с дверями, украшенными изображением чайника, графина, рюмок
и чайных чашек. Вверху над карнизом домика была вывеска: "Белая харчевня".
В эту же минуту Ничипоренко почувст
проигранным и ни за что не согласился просить писем.
- Мало того, что их нельзя просить, но если бы мне их и дали, то я их
теперь не возьму, - решил он Ничипоренке.
Ничипоренко только пожал плечами и отвечал:
- Ну, этак, батюшка мой, с такими тонкостями вы в России ничего не
сделаете.
Бенни ему не отвечал.
Агитаторы оба взаимно были друг другом недовольны, и оба были не в
духе. Для первого шага у них уже было довольно неудач. Ничипоренко, однако,
первый нашелся, как ему выйти из такого неприятного положения. Сидя после
этого обеда в трактирном нумере у окна, в которое ярко светило спускавшееся
к закату солнце и в которое врывался шум и гром с заречья, где кипела
ярмарка, Ничипоренко несколько раз озирался на своего унылого и поникшего
головою партнера и, наконец, сказал; - Да бросьте вы, Бенни, об этом думать!
Эка, черт возьми, невидаль какая, что старая барыня рассердилась! Нам не они
нужны - нам народ нужен.
Бенни приподнял голову и взглянул на своего спутника остолбенелыми
глазами.
Большие, черные как уголь глаза Бенни при всяком грубом и неделикатном
поступке имели странную способность останавливаться, и тогда стоило большого
труда, чтобы его в такое время снова докликаться и заставить перевести свой
взгляд на другой предмет. Позже это знали очень многие; но Ничипоренко не
был предупрежден о таких столбняковых припадках Бенни и очень испугался. Он
облил Бенни водою и послал за доктором. Пришедший доктор велел пустить Бенни
кровь, но пока отыскали фельдшера, который должен был открыть жилу, больной
пришел в себя. Ничипоренко был несказанно этим обрадован: он вертелся около
Бенни, юлил и булькотал своим неприятным голосом:
- Нам нужен народ! Не они, а народ. Я положительно говорю, что нам
нужен народ!
Расстроенный Бенни повторял за ним: "народ".
- Именно народ! - подхватил Ничипоренко. - И мы должны идти к народу, и
мы должны сойтись с ним. Бенни смотрел на него молча.
- Чего вы смотрите? Пойдемте! - заговорил вдруг, оживляясь,
Ничипоренко. - Я вам ручаюсь, что вы в народе увидите совсем другое, чем
там. Берите скорее шапку и идем.
Бенни взял шапку, и они пошли.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Ментор вел своего Телемака на ярмарку, которая волновалась и шумела,
вся озаренная красным закатом.
Они шли сходиться с народом.
Ничипоренко опять впал в свою роль руководителя и хотел показать Бенни,
как должно сходиться с русским народом; но только, на свое несчастие, он в
это время спохватился, что он и сам не знает, как за это взяться. Правда, он
слыхал, как Павел Якушкин разговаривает с прислугою, и знал он, что уж Павел
Якушкин, всеми признано, настоящий мужик, но опять он никак не мог
припомнить ни одной из якушкинских речей; да и все ему мерещился ямщик,
который однажды сказал Якушкину:
- А зачем же на табе очки? Коли ты мужик, табе очки ненадобе. Нешто
мужики очки-то носят?
Ничипоренко поскорее схватил с себя синие консервы, которые надел в
дорогу для придания большей серьезности своему лицу, и едва он снял очки,
как его простым, не заслоненным стеклами глазам представился небольшой
чистенький домик с дверями, украшенными изображением чайника, графина, рюмок
и чайных чашек. Вверху над карнизом домика была вывеска: "Белая харчевня".
В эту же минуту Ничипоренко почувст