вовал, что Бенни вздрогнул всем
телом и остановился.
- Чего вы? - спросил его Ничипоренко.
Бенни ничего не отвечал, но зорко, не сводя глаз, смотрел на обогнавших
их трех купцов, которые шли, жарко между собою разговаривая и перекидывая
друг другу с рук на руки какой-то образчик.
Один из этих купцов, кричавший громко: "некогда! некогда!", был тот
самый сибирский революционер, который сманил Бенни из Лондона и сказал ему в
Берлине: "ступай, немчик, назад". Вся эта история теперь проснулась в памяти
Бенни, и ему стало и еще тяжелее и еще досаднее.
- И ему теперь некогда! думал я с завистью, - рассказывал Бенни. - Он,
сыгравший со мною такую комедию, так счастлив, что ему некогда, что его
день, час, минута все разобраны, а я все слоняюсь без дела, без толка, без
знания - что делать, за что приняться? Он проходит теперь мимо меня, вовсе
меня не замечая... Не заметил он меня, или он меня побоялся?
Но прежде чем Бенни успел решить себе этот вопрос, купец, поворачивая в
следующий переулок, вдруг быстро оборотился назад, погрозил Бенни в воздухе
кулаком и скрылся.
В раскрытые окна "Белой харчевни" неслись стук ножей, звон чашек, рюмок
и тарелок, говор, шум и крик большой толпы и нескладные звуки русской
пьяной, омерзительной песни. Бенни опомнился и, указывая на харчевню, с
гадливостью спросил: что это? Ничипоренко захохотал.
- Чего вы! - заговорил он. - Испугался!.. Небось невесть что подумал, а
это просто народ.
- Но тут драка, что ли?
- Какая драка, - просто русский народ! Пойдемте.
Они вошли в харчевню.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Оба агитатора были одеты довольно оригинально: на Ничипоренке был
длинный коричневый пальмерстон и островерхая гарибальдийская шляпа, в
которой длинный и нескладный Ничипоренко с его плачевною физиономиею был
похож на факельщика, но такими шляпами тогда щеголяли в Петербурге, - а на
Бенни был гуттаперчевый мекинтош и форменная английская фуражка с красным.
околышем, на котором посередине, над козырьком, красовался довольно большой,
шитый золотом вензель королевы Виктории R. V. (Regina Victoria). В руке
Бенни держал дорогой шелковый зонтик, который привез с собою из Англии и с
которым никогда не расставался. В этом стройном уборе они и предъявились
впервые народу.
Взойдя в харчевню и отыскав свободное место, Ничипоренко спросил себе у
полового чаю и газету.
Половой подал им чай и "Ярмарочные известия". Газета эта ни Бенни, ни
Ничипоренко не интересовала, а других газет в "Белой харчевне" не было.
За недостатком в литературе надо было прямо начинать "сходиться с
народом".
Ничипоренко все озирался и выбирал, с кем бы ему как-нибудь заговорить?
Но посетители харчевни - кто пил, кто ел, кто пел, кто шепотом сговаривался
и торговался, не обращая никакого внимания на наших предпринимателей.
Среди шума, гвалта и толкотни в толпе мелькала маленькая седая голова
крохотного старичка, который плавал по зале, как легкий поплавок среди
тяжелых листов водяного папоротника. Он на секунду приостанавливался у
какой-нибудь кучки и опять плыл далее и так обтекал залу.
- Видите, какая сила, - говорил Ничипоренко, кивая головою на народ. -
Какова громадища, и ведь бесстыжая - все под себя захватит, исковеркает и
перемелет, только сумейте заговорить с ним их языком.
- Симеону Богоприимцу и Анне Пророчице на
телом и остановился.
- Чего вы? - спросил его Ничипоренко.
Бенни ничего не отвечал, но зорко, не сводя глаз, смотрел на обогнавших
их трех купцов, которые шли, жарко между собою разговаривая и перекидывая
друг другу с рук на руки какой-то образчик.
Один из этих купцов, кричавший громко: "некогда! некогда!", был тот
самый сибирский революционер, который сманил Бенни из Лондона и сказал ему в
Берлине: "ступай, немчик, назад". Вся эта история теперь проснулась в памяти
Бенни, и ему стало и еще тяжелее и еще досаднее.
- И ему теперь некогда! думал я с завистью, - рассказывал Бенни. - Он,
сыгравший со мною такую комедию, так счастлив, что ему некогда, что его
день, час, минута все разобраны, а я все слоняюсь без дела, без толка, без
знания - что делать, за что приняться? Он проходит теперь мимо меня, вовсе
меня не замечая... Не заметил он меня, или он меня побоялся?
Но прежде чем Бенни успел решить себе этот вопрос, купец, поворачивая в
следующий переулок, вдруг быстро оборотился назад, погрозил Бенни в воздухе
кулаком и скрылся.
В раскрытые окна "Белой харчевни" неслись стук ножей, звон чашек, рюмок
и тарелок, говор, шум и крик большой толпы и нескладные звуки русской
пьяной, омерзительной песни. Бенни опомнился и, указывая на харчевню, с
гадливостью спросил: что это? Ничипоренко захохотал.
- Чего вы! - заговорил он. - Испугался!.. Небось невесть что подумал, а
это просто народ.
- Но тут драка, что ли?
- Какая драка, - просто русский народ! Пойдемте.
Они вошли в харчевню.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Оба агитатора были одеты довольно оригинально: на Ничипоренке был
длинный коричневый пальмерстон и островерхая гарибальдийская шляпа, в
которой длинный и нескладный Ничипоренко с его плачевною физиономиею был
похож на факельщика, но такими шляпами тогда щеголяли в Петербурге, - а на
Бенни был гуттаперчевый мекинтош и форменная английская фуражка с красным.
околышем, на котором посередине, над козырьком, красовался довольно большой,
шитый золотом вензель королевы Виктории R. V. (Regina Victoria). В руке
Бенни держал дорогой шелковый зонтик, который привез с собою из Англии и с
которым никогда не расставался. В этом стройном уборе они и предъявились
впервые народу.
Взойдя в харчевню и отыскав свободное место, Ничипоренко спросил себе у
полового чаю и газету.
Половой подал им чай и "Ярмарочные известия". Газета эта ни Бенни, ни
Ничипоренко не интересовала, а других газет в "Белой харчевне" не было.
За недостатком в литературе надо было прямо начинать "сходиться с
народом".
Ничипоренко все озирался и выбирал, с кем бы ему как-нибудь заговорить?
Но посетители харчевни - кто пил, кто ел, кто пел, кто шепотом сговаривался
и торговался, не обращая никакого внимания на наших предпринимателей.
Среди шума, гвалта и толкотни в толпе мелькала маленькая седая голова
крохотного старичка, который плавал по зале, как легкий поплавок среди
тяжелых листов водяного папоротника. Он на секунду приостанавливался у
какой-нибудь кучки и опять плыл далее и так обтекал залу.
- Видите, какая сила, - говорил Ничипоренко, кивая головою на народ. -
Какова громадища, и ведь бесстыжая - все под себя захватит, исковеркает и
перемелет, только сумейте заговорить с ним их языком.
- Симеону Богоприимцу и Анне Пророчице на